— Посмейте только перекупить ее для меня! — вскричала она.
— И посмейте отрицать, что именно об этом вы думали.
— Я и не отрицаю.
Вы угадали совершенно точно.
Но я бы этого не сделал, не спросив вашего согласия, а теперь, когда я вижу, что вы сердитесь, я и спрашивать не буду.
Но вы очень любили свою кобылу, и вам, должно быть, нелегко было расстаться с нею.
Очень, очень жалко.
А еще хуже, что завтра вы не поедете со мной кататься.
Просто не знаю, что я буду с собой делать.
— Я тоже, — с грустью созналась Дид. — Одно хорошо: я наконец займусь шитьем.
— А у меня и шитья нет.
Харниш сказал это шутливо-жалобным тоном, но с тайным ликованием: ведь она созналась, что ей тоже будет скучно.
Ради этого можно даже примириться с мыслью о продаже кобылы.
Значит, он ей не совсем безразличен, во всяком случае — не противен.
— Я очень просил бы вас еще раз подумать, — негромко сказал он.
— Не только из-за Маб, но из-за меня тоже.
О деньгах тут и говорить не стоит.
Для меня купить вашу кобылу — все равно что для других мужчин послать знакомой даме букет цветов или коробку конфет.
А я никогда не посылал вам ни цветов, ни конфет.
— Заметив, что у нее опять загораются глаза, он продолжал торопливо, пытаясь предотвратить немедленный отказ: — Я знаю, что мы сделаем.
Я куплю кобылу для себя и буду одалживать ее вам, когда вы захотите кататься.
Тут ничего такого нет.
Всем известно, что кто угодно может взять лошадь у кого угодно.
Он опять прочел на ее лице решительный отказ и опять не дал ей заговорить.
— Мужчины постоянно катаются с дамами в колясках.
Что же тут такого?
И всегда коляску и лошадь достает мужчина.
Какая же разница? Почему я могу завтра пригласить вас покататься со мной и предоставить коляску и лошадь и не могу пригласить вас покататься со мной верхом и предоставить вам лошадь?
Она ничего не ответила, но отрицательно покачала головой и взглянула на дверь, словно давая понять, что пора кончать этот неделовой разговор.
Он сделал еще одну попытку:
— Известно ли вам, мисс Мэсон, что, кроме вас, у меня на всем свете нет ни единого друга?
Я хочу сказать, настоящего друга — все равно мужчина или женщина, — к которому ты привязан… радуешься, когда он с тобой, и скучаешь, когда его нет.
Ближе других мне Хиган, а ведь между нами миллионы миль.
Мы с ним только дела вместе делаем, а все прочее — врозь.
У него большая библиотека, и он человек образованный. В свободное время он читает какие-то чудные книжки — по-французски, по-немецки и еще невесть на каких языках, а то сам пишет стихи или драмы.
Я ни с кем не дружу, кроме вас, и вы сами знаете, часто ли мы с вами бываем вместе, — только по воскресеньям, и то когда нет дождя.
Мне без вас трудно будет.
Вы стали для меня, как бы это сказать…
— Привычкой, — улыбнувшись, подсказала она.
— Вроде того.
Я так и вижу, как вы едете мне навстречу на вашей гнедой кобыле, в тени деревьев или на солнце, по открытому месту… а теперь не будет ни Маб, ни вас… Я всю неделю, бывало, ждал воскресенья.
Если бы вы только позволили мне купить ее…
— Нет, нет, ни в коем случае, — нетерпеливо прервала его Дид и повернулась к двери, но на глазах у нее выступили слезы.
— Очень прошу вас, не говорите со мной больше о Маб.
Если вы думаете, что мне легко было с ней расстаться, то вы сильно ошибаетесь.
Но я это сделала и теперь хочу забыть о ней.
Харниш ничего не ответил, и она вышла из комнаты.
Через полчаса перед ним уже сидел Джонс, бывший лифтер и бунтующий пролетарий, которого Харниш когда-то содержал целый год, чтобы открыть ему доступ в литературу.
Но усилия Джонса не увенчались успехом: издатели и редакторы отвергли написанный им роман; и с тех пор разочарованный автор состоял на службе в частном детективном агентстве, которое Харнишу пришлось открыть для своих личных нужд.
Джонс утверждал, что после знакомства с железнодорожными тарифами на перевозку дров и древесного угля его уже ничто удивить не может; он и сейчас ничем не выдал своего удивления, выслушав приказ Харниша разыскать человека, купившего некую гнедую кобылу.