Дельцов Харниш ненавидел и презирал, а с политическими боссами Сан-Франциско он сошелся только ради достижения своих целей.
Правда, с ними и с их подручными он чувствовал себя свободнее, чем с дельцами: они не лицемерили, не скрывали своей грубости и бесстыдства. Но уважать их он не мог.
Слишком они оказались жуликоваты.
В этом цивилизованном мире никто не верил человеку на слово, верили только всяким бумажонкам, да и тут надо было глядеть в оба.
Там, на Юконе, дело обстояло не так.
Бумажонки хождения не имели.
Каждый говорил, сколько у него есть, и никто не сомневался в его слове, даже когда резались в покер.
Ларри Хиган, которому оказались по плечу самые головокружительные планы Харниша и которому в равной степени чужды были и самообольщение и ханжество, мог бы стать закадычным другом своего патрона, но этому мешал его странный нрав.
Этот своеобразный гений. Наполеон юриспруденции, обладавший несравненно более богатым воображением, чем сам Харниш, никогда не общался с ним вне стен конторы.
Все свободное время он сидел над книгами, а Харниш терпеть не мог книги.
Вдобавок Хиган упорно писал пьесу за пьесой, невзирая на то, что ни одна из них так и не увидела свет. Было еще одно обстоятельство, о котором Харниш только смутно догадывался и которое препятствовало их сближению: Хиган был хоть и умеренный, но весьма преданный приверженец гашиша и жил в мире фантастических грез, запершись со своими книгами.
Жизни на вольном воздухе он не признавал и слышать о ней не хотел.
В пище и питье был воздержан, точно монах, мысль о прогулке внушала ему ужас.
Итак, за неимением лучшего, Харниш проводил время в, компании пьяниц и кутил.
С тех пор как прекратились воскресные прогулки с Дид, он все чаще прибегал к такого рода развлечениям.
Стену из коктейлей, которой он отгораживал свое сознание, он стал возводить усерднее прежнего.
Большой красный автомобиль все чаще покидал гараж, а проезжать Боба, чтобы он не застоялся, было поручено конюху.
В первые годы после переселения в Сан-Франциско он позволял себе передышку между двумя финансовыми операциями; теперь-же, когда он осуществлял свой грандиознейший замысел, он не знал и минуты покоя.
Не месяц и не два требовалось на то, чтобы с успехом завершить спекуляцию таких масштабов, как спекуляция землей, затеянная Харнишем.
Непрерывно приходилось разрешать все новые вопросы, распутывать сложные положения.
Изо дня в день, как всегда быстро и решительно управившись с делами, Харниш садился в красную машину и со вздохом облегчения уезжал из конторы, радуясь ожидавшему его двойной крепости мартини.
Напивался он редко — слишком сильный был у него организм.
Он принадлежал к самой страшной породе алкоголиков — к тем, кто пьет постоянно, сознательно не теряя власти над собой, и поглощает неизмеримо больше спиртного, чем обыкновенный пьяница, время от времени напивающийся до бесчувствия.
Целых шесть недель Харниш виделся с Дид только в конторе и, верный своему правилу, даже не делал попыток заговорить с ней.
Но когда наступило седьмое воскресенье, его охватила такая тоска по ней, что он не устоял.
День выдался ненастный.
Дул сильный юго-восточный ветер, потоки дождя то и дело низвергались на город.
Образ Дид неотступно преследовал Харниша, он мысленно рисовал себе, как она сидит у окна и шьет какие-нибудь женские финтифлюшки.
Когда ему подали в комнату первый утренний коктейль, он не дотронулся до него.
Приняв внезапное решение, он разыскал в записной книжке номер телефона Дид и позвонил ей.
Сначала к телефону подошла дочь хозяйки, но уже через минуту в трубке послышался голос, по которому он так сильно стосковался.
— Я только хотел сказать вам, что сейчас приеду, — объявил он.
— Неудобно все-таки врываться, даже не предупредив. Вот и все.
— Что-нибудь случилось? — спросила Дид.
— Скажу, когда приеду, — ответил он уклончиво.
Он вышел из машины за два квартала и пешком направился к нарядному трехэтажному дому с гонтовой крышей.
Подойдя к двери, он на одну секунду остановился, словно колеблясь, но тут же нажал звонок.
Он знал, что поступает вопреки желанию Дид и ставит ее в фальшивое положение: не так-то просто принимать у себя в качестве воскресного гостя мультимиллионера Элама Харниша, имя которого не сходит со столбцов газет.
С другой стороны, он был уверен, что, как бы ни отнеслась к его визиту Дид, никаких, по выражению Харниша, «бабьих выкрутасов» не будет.
И в этом смысле ожидания его оправдались.
Она сама открыла дверь, впустила его и протянула ему руку.
Войдя в просторную квадратную прихожую, он снял плащ и шляпу, повесил их на вешалку и повернулся к Дид, не зная, куда идти.
— Там занимаются, — объяснила она, указывая на открытую дверь в столовую, откуда доносились громкие молодые голоса; в комнате, как успел заметить Харниш, сидело несколько студентов.
— Придется пригласить вас в мою комнату.
Она повела его к другой двери, направо, и он, как вошел, так и застыл на месте, с волнением оглядывая комнату Дид и в то же время изо всех сил стараясь не глядеть.
Он так растерялся, что не слышал, как она предложила ему сесть, и не видел ее приглашающего жеста.
Здесь, значит, она живет.
Непринужденность, с какой она открыла ему доступ в свою комнату, поразила его, хотя ничего другого он от нее и не ждал.
Комната была разделена аркой; та половина, где он стоял, видимо, служила гостиной, а вторая половина — спальней.
Однако, если не считать дубового туалетного столика, на котором аккуратно были разложены гребни и щетки и стояло множество красивых безделушек, ничто не указывало на то, что это спальня.