И я хочу знать только одно: вы-то как? Хотите за меня замуж?
Вот и все.
— Лучше бы… лучше бы вы не спрашивали, — тихо сказала она.
— Пожалуй, вам следует кое-что узнать обо мне, раньше, чем вы дадите ответ, — продолжал он, не обращая внимания на то, что она, собственно говоря, уже ответила ему.
— Что бы обо мне ни писали, я еще в жизни не ухаживал ни за одной женщиной.
Все, что вы читали про меня в газетах и книжках, будто я известный сердцеед, — это сплошное вранье.
Там ни одного слова правды нет.
Каюсь, в карты я играл лихо и в спиртном себе не отказывал, но с женщинами не связывался.
Одна женщина наложила на себя руки, но я не знал, что она без меня жить не может, не то я бы женился на ней — не из любви, а чтобы она не убивала себя.
Она была лучше всех там, но я никогда не обнадеживал ее.
Рассказываю я вам потому, что вы об этом читали, а я хочу, чтобы вы от меня узнали, как дело было.
— Сердцеед! — фыркнул он.
— Я уж вам сознаюсь, мисс Мэсон: ведь я всю жизнь до смерти боялся женщин.
Вы первая, которой я не боюсь, вот это самое чудное и есть.
Я души в вас не чаю, а бояться — не боюсь.
Может, это потому, что вы не такая, как другие.
Вы никогда меня не ловили.
Сердцеед!
Да я, с тех пор как себя помню, только и делал, что бегал от женщин. Счастье мое, что у меня легкие здоровые и что я ни разу не упал.
У меня никогда и в мыслях не было жениться, пока я вас не встретил, да и то не сразу.
Вы мне с первого взгляда понравились, но я никак не думал, что до того дойдет, что нужно будет жениться.
Я уже ночи не сплю, все думаю о вас, тоска меня заела.
Он умолк и выжидательно посмотрел на нее.
Пока он говорил, она достала из корзинки кружево и батист, быть может, с целью овладеть собой и собраться с мыслями.
Пользуясь тем, что она усердно шьет, не поднимая головы, Харниш так и впился в нее глазами.
Он видел крепкие ловкие руки — руки, которые умели справиться с таким конем, как Боб, печатать на машинке почти с такой же быстротой, с какой человек произносит слова, шить красивые наряды и, конечно, умели играть на пианино, что стоит вон там в углу.
Потом взгляд его упал на ее бронзового цвета туфли.
Никогда он не думал, что у нее такие маленькие ножки.
Он видел на них только ботинки для улицы или сапоги для верховой езды и понятия не имел, какие они на самом деле.
Бронзовые туфельки совсем заворожили его, и он глаз не мог оторвать от них.
В дверь постучали, и Дид вышла в прихожую.
Харниш невольно подслушал разговор: Дид звали к телефону.
— Попросите его позвонить через десять минут, — сказала она, и это местоимение мужского рода кольнуло Харниша в самое сердце.
Ладно, решил он про себя, кто бы он ни был, Время-не-ждет еще потягается с ним.
Это вообще чудо, что такая девушка, как Дид, давным-давно не вышла замуж.
Она вернулась в комнату, улыбнулась ему и снова принялась за шитье.
Он опять посмотрел на ее руки, на ножки, опять на руки и подумал, что не много найдется на свете таких стенографисток.
Должно быть, это потому, что она не из простой семьи и получила хорошее воспитание.
Иначе откуда бы взялась такая обстановка, ее красивые платья и умение носить их?
— Десять минут скоро кончатся, — напомнил он.
— Я не могу быть вашей женой, — сказала она.
— Вы меня не любите?
Она отрицательно покачала головой.
— Но я хоть чуточку нравлюсь вам?
Она кивнула в ответ, но при этом насмешливо улыбнулась.
Впрочем, в ее насмешке не было презрения.
Просто она не могла не видеть комической стороны их разговора.
— Ну что ж, это уже кое-что, — объявил Харниш.
— Лиха беда — начало.
Ведь и вы мне сперва только нравились, а глядите, что получилось.