Помните, вы говорили, что вам не по душе, как я живу?
Теперь я живу по-другому.
Я уже не просто играю на бирже, а делаю дела, как вы советовали, — выращиваю две минуты, где раньше росла одна, и триста тысяч жителей, где раньше жило всего сто тысяч.
А через год, в это время, в горах уже будут расти два миллиона эвкалиптов.
Скажите, может, я нравлюсь вам больше, чем чуточку?
Она подняла глаза от работы и посмотрела ему прямо в лицо.
— Вы мне очень нравитесь, но…
Харниш молчал, дожидаясь конца ответа, но она не продолжала, и он заговорил сам:
— Я не из тех, кто много о себе воображает, но могу сказать, не хвастая, что муж из меня выйдет неплохой.
Я не любитель пилить и придираться.
И я хорошо понимаю, что такая женщина, как вы, любит все делать по-своему.
Ну что ж, вы и будете все делать по-своему.
Полная воля.
Живите, как вам нравится.
А уж я для вас… я все вам дам, чего бы вы ни…
— Кроме самого себя, — прервала она почти резко.
Харниш на секунду опешил, но не замедлил ответить:
— Это вы оставьте.
Все будет по-честному, без обмана и без фальши.
Я свою любовь делить не намерен.
— Вы меня не поняли, — возразила Дид.
— Я хочу сказать, что вы не жене будете принадлежать, а тремстам тысячам жителей Окленда, вашим трамвайным линиям и переправам, двум миллионам деревьев на горных склонах… и всему, что с этим связано.
— Уж это моя забота, — сказал он твердо.
— Уверяю вас, я всегда буду к вашим услугам…
— Это вам так кажется, но получится по-другому.
— Она досадливо поморщилась.
— Давайте прекратим этот разговор.
Мы с вами точно торгуемся:
«Сколько дадите?»
«Столько-то…»
«Мало. Надбавьте немножко», и так далее.
Вы мне нравитесь, но недостаточно, чтобы выйти за вас, и никогда вы мне настолько не понравитесь.
— Почему вы так думаете? — спросил он.
— Потому что вы мне нравитесь все меньше и меньше.
Харниш молчал, сраженный ее словами.
Лицо его исказилось от боли.
— Ах, ничего вы не понимаете! — воскликнула она почти с отчаянием, теряя самообладание. — Ну как вам объяснить?
Вы мне нравитесь, и чем ближе я вас узнаю, тем больше вы мне нравитесь.
И в то же время чем ближе я вас узнаю, тем меньше я хочу выйти за вас.
От этих загадочных слов Харниш окончательно растерялся.
— Неужели вы не можете понять? — торопливо продолжала она.
— Да мне в сто раз легче было бы стать женой Элама Харниша с Клондайка, еще давно, когда я впервые увидела его, чем теперь принять ваше предложение.
Он медленно покачал головой.
— Это выше моего разумения.
Чем ближе вы узнаете человека и чем больше он вам нравится, тем меньше вы хотите выйти за него замуж.
Не знаешь — мил, а узнаешь — постыл, так, что ли?
— Нет, нет! — начала она с жаром, но стук в дверь не дал ей договорить.
— Десять минут кончились, — сказал Харниш.
Когда Дид вышла, его зоркие, как у индейца, глаза быстро обшарили комнату.
Он еще сильнее почувствовал, как здесь тепло, уютно, красиво, хотя и не сумел бы объяснить, почему это так. Особенно его пленяла простота убранства — дорогая простота, решил он; вся обстановка, вероятно, осталась после отца, когда он разорился и умер.