— Два! — крикнул кто-то.
— Уговор был — два.
— Они ведь не выжали восемьсот фунтов, а только семьсот пятьдесят, — возразил Керне.
Но Харниш, величественно махнув рукой, положил конец спорам:
— Чего вы всполошились?
Эка важность — мешком больше, мешком меньше.
Не выжму — так не выжму.
Увязывайте.
Он влез на стулья, присел на корточки, потом медленно наклонился и взялся за веревку.
Слегка изменив положение ног, он напряг мышцы, потянул мешки, снова отпустил, ища полного равновесия и наилучших точек опоры для своего тела.
Луи-француз, насмешливо глядя на его приготовления, крикнул:
— Жми, Время-не-ждет!
Жми, как дьявол!
Харниш начал не спеша напрягать мускулы — на этот раз уже не примеряясь, а готовый к жиму, — пока не собрал все силы своего великолепно развитого тела; и вот едва заметно огромная груда мешков весом в девятьсот фунтов медленно и плавно отделилась от пола и закачалась, как маятник, между его ногами.
Олаф Гендерсон шумно выдохнул воздух.
Мадонна, невольно до боли напрягшая мышцы, глубоко перевела дыхание.
Луи-француз сказал смиренно и почтительно:
— Браво!
Я просто младенец перед тобой.
Ты настоящий мужчина.
Харниш бросил мешки, спрыгнул на пол и шагнул к стойке.
— Отвешивай! — крикнул он, кидая весовщику свой мешочек с золотом, и тот пересыпал в него на четыреста долларов песку из мешочков Гендерсона и Луи-француза.
— Идите все сюда! — обернулся Харниш к гостям.
— Заказывайте выпивку!
Платит победитель!
— Сегодня мой день! — кричал он десять минут спустя.
— Я одинокий волк, волк-бродяга, и я пережил тридцать зим.
Сегодня мне стукнуло тридцать лет, — сегодня мой праздник, и я любого положу на лопатки.
А ну, подходите!
Всех окуну в снег.
Подходите, желторотые чечако и вы, бывалые старики, — все получите крещение!
Гости гурьбой повалили на улицу. В Тиволи остались только официанты и пьяные, во все горло распевавшие песни.
У Макдональда, видимо, мелькнула смутная мысль, что не мешало бы поддержать свое достоинство, — он подошел к Харнишу и протянул ему руку.
— Что-о?
Ты первый? — засмеялся тот и схватил кабатчика за руку, словно здороваясь с ним.
— Нет, нет, — поспешил заверить Макдональд, — я просто хочу поздравить тебя с днем рождения.
Конечно, ты можешь повалить меня в снег.
Что я такое для человека, который поднимает девятьсот фунтов!
Макдональд весил сто восемьдесят фунтов, и Харниш только держал его за руку, но достаточно было одного внезапного рывка, чтобы он потерял равновесие и ткнулся носом в снег.
В несколько мгновений Харниш одного за другим повалил с десяток мужчин, стоявших подле него.
Всякое сопротивление было бесполезно.
Он швырял их направо и налево, они кубарем летели в глубокий мягкий снег и оставались лежать в самых нелепых позах.
Звезды едва мерцали, и вскоре Харнишу трудно стало разбираться, кто уже побывал в его руках, а кто нет, и, раньше чем хвататься за очередную жертву, он ощупывал ей плечи и спину, проверяя, запорошены ли они снегом.
— Крещеный или некрещеный? — спрашивал он каждого, протягивая свои грозные руки.
Одни лежали распростертые в снегу, другие, поднявшись на колени, с шутовской торжественностью посыпали себе голову снегом, заявляя, что обряд крещения совершен.
Но пятеро еще стояли на ногах; это были люди, прорубавшие себе путь в дремучих лесах Запада, готовые потягаться с любым противником даже в день его рождения.
Эти люди прошли самую суровую школу кулачных расправ в бесчисленных ожесточенных стычках, знали цену крови и поту, лишениям и опасностям; и все же им не хватало одного свойства, которым природа щедро наделила Харниша: идеально налаженной связи между нервными центрами и мускулатурой.
Ни особой премудрости, ни заслуги его тут не было.
Таким он родился.
Нервы Харниша быстрее посылали приказы, чем нервы его противников. Мысль, диктовавшая действия, работала быстрее, сами мышцы с молниеносной быстротой повиновались его воле.