Никогда не бывало, чтобы из-за бизнеса я ночи не спал.
Вы приперли меня к стене.
Я и сам знаю, что не таким я вернулся с Аляски.
Мне бы сейчас не под силу бежать по тропе за упряжкой собак.
Мышцы у меня стали мягкие, а сердце — жесткое.
Когда-то я уважал людей.
Теперь я их презираю.
Я всю жизнь жил на вольном воздухе, и, надо думать, такая жизнь как раз по мне.
Знаете, в деревушке Глен Эллен у меня есть ранчо, маленькое, но такое красивое — просто загляденье.
Это там же, где кирпичный завод, который мне подсунули.
Вы, наверное, помните мои письма.
Только увидел я это ранчо, прямо влюбился в него и тут же купил.
Я катался верхом по горам без всякого дела и радовался, как школьник, сбежавший с уроков.
Живи я в деревне, я был бы другим человеком.
Город мне не на пользу, это вы верно сказали.
Сам знаю.
Ну, а если бог услышит вашу молитву и я вылечу в трубу и буду жить поденной работой?
Она ничего не ответила, только крепче прижалась к нему.
— Если я все потеряю, останусь с одним моим ранчо и буду там кур разводить, как-нибудь перебиваться… вы пойдете за меня, Дид?
— И мы никогда бы не расставались? — воскликнула она.
— Совсем никогда — не выйдет, — предупредил он. — Мне и пахать придется и в город за припасами ездить.
— Зато конторы уж наверняка не будет, и люди не будут ходить к вам с утра до вечера… но все это глупости, ничего этого быть не может, и надо поторапливаться: сейчас дождь польет.
И тут-то, прежде чем они стали спускаться в лощину, была такая минута, когда Харниш мог бы под сенью деревьев прижать ее к груди и поцеловать.
Но его осаждали новые мысли, вызванные словами Дид, и он не воспользовался представившимся случаем.
Он только взял ее под руку и помог ей пройти по неровной каменистой тропинке.
— А хорошо там, в Глен Эллен, красиво, — задумчиво проговорил он.
— Хотелось бы мне, чтобы вы посмотрели.
Когда роща кончилась, он сказал, что, может быть, им лучше расстаться здесь.
— Вас тут знают, еще сплетни пойдут.
Но она настояла на том, чтобы он проводил ее до самого дома.
— Я не прошу вас зайти, — сказала она, остановившись у крыльца и протягивая ему руку.
Ветер по-прежнему со свистом налетал на них, но дождя все не было.
— Знаете, — сказал Харниш, — скажу вам прямо, что нынче — самый счастливый день в моей жизни.
— Он снял шляпу, и ветер взъерошил его черные волосы.
— И я благодарю бога, — добавил он проникновенно, — или уж не знаю, кого там надо благодарить… за то, что вы живете на свете.
Потому что вы меня любите.
Большая радость — услышать это от вас.
Я… — Он не договорил, и на лице его появилось столь знакомое Дид выражение задора и упрямства.
— Дид, — прошептал он, — мы должны пожениться.
Другого выхода нет. И положись на счастье — все будет хорошо.
Но слезы опять выступили у нее на глазах, и, покачав головой, она повернулась и стала подниматься по ступенькам крыльца.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Когда открылось новое сообщение между Оклендом и Сан-Франциско и оказалось, что на переправу требуется вдвое меньше времени, чем раньше, огромные суммы, затраченные Харнишем, стали притекать обратно.
Впрочем, деньги у него не залеживались — он немедленно вкладывал их в новые предприятия.
Тысячи участков раскупались под особняки, возводились тысячи домов.
Хорошо сбывались участки и под заводы на окраине и под торговые постройки в центре города.
Все это привело к тому, что необъятные владения Харниша стали неуклонно подниматься в цене.
Но, как некогда на Клондайке, он упорно следовал своему чутью и шел на еще больший риск.
Он уже раньше брал ссуды в банках.
На баснословные прибыли, которые приносила ему продажа участков, он увеличивал свою земельную собственность и затевал новые предприятия; и вместо того чтобы погашать старые ссуды, он еще больше залезал в долги.