Остальные пятьдесят я верну ему с процентами.
— Это немыслимо! — возмутился Мэтьюсон.
— Он и так не может свести концы с концами, у него жена и двое детей…
Харниш яростно выругался.
— Немыслимо!
Не может!
Что у меня — приют для слабоумных?
Вы что думаете — я стану кормить, одевать и вытирать носы всяким сопливым кретинам, которые не могут сами о себе позаботиться?
И не воображайте.
Я верчусь как белка в колесе, и пусть все, кто у меня работает, тоже малость повертятся.
Очень мне нужны этакие пугливые пташки — капли дождя боятся.
Сейчас у нас погода скверная, хуже некуда, и нечего хныкать. Я же вот не хнычу.
В Окленде десять тысяч безработных, а в Сан-Франциско — шестьдесят тысяч.
Ваш племянник и все, кто у вас тут в списке, сделают по-моему, а не желают, могут получить расчет.
Понятно?
Если кому-нибудь придется совсем туго, вы самолично обойдете лавочников и поручитесь за моих служащих.
А платежную ведомость извольте урезать.
Я достаточно долго содержал тысячи людей, могут месяц-другой и без меня прожить.
— По-вашему, этот фильтр надо заменить новым? — говорил он управляющему водопроводной сетью.
— И так обойдутся.
Пусть оклендцы раз в жизни попьют грязную водицу: лучше будут понимать, что такое хорошая вода.
Немедля приостановите работы.
Прекратите выплату жалованья рабочим.
Отмените все заказы на материалы.
Подрядчики подадут в суд?
Пусть подают, черт с ними!
Раньше чем суд вынесет решение, мы либо вылетим в трубу, либо будем плавать деньгах.
— Отмените ночной катер, — заявил он Уилкинсону.
— Ничего, пусть пассажиры скандалят — пораньше к жене будут возвращаться.
И последний трамвай на линии Двадцать Вторая — Гастингс не нужен. Как люди попадут на катер, который отходит в двенадцать сорок пять?
Наплевать, я не могу пускать трамвай ради двух-трех пассажиров.
Пусть идут пешком или едут домой предыдущим катером.
Сейчас не время заниматься благотворительностью.
И заодно подсократите еще малость число трамваев в часы пик.
Пусть едут стоя.
Пассажиров от этого меньше не станет, в них-то все наше спасение.
— Вы говорите, этого нельзя, того нельзя, — сказал он другому управляющему, восставшему против его свирепой экономии.
— Я вам покажу, что можно и чего нельзя.
Вы будете вынуждены уйти?
Пожалуйста, я вас не держу. Не имею привычки цепляться за своих служащих.
А если кто-нибудь думает, что мне без него не обойтись, то я могу сию минуту вразумить его и дать ему расчет.
И так он воевал, подстегивая, запугивая, даже улещая.
С раннего утра до позднего вечера шли беспрерывные бои.
Целый день в его кабинете была толчея.
Все управляющие приходили к нему, или он сам вызывал их.
Одного он утешал тем, что кризис вот-вот кончится, другому рассказывал анекдот, с третьим вел серьезный деловой разговор, четвертого распекал за неповиновение.
А сменить его было некому.
Он один мог выдержать такую бешеную гонку.
И так это шло изо дня в день, а вокруг него весь деловой мир сотрясался, и крах следовал за крахом.
— Ничего, друг, ничего, выкрутимся, — каждое утро говорил он Хигану; и весь день он этими словами подбадривал себя и других, за исключением тех часов, когда он, стиснув зубы, силился подчинить своей воле людей и события.