В восемь часов он уже сидел за письменным столом.
В десять ему подавали машину, и начинался ежедневный объезд банков.
Почти всегда он прихватывал с собой десять тысяч долларов, а то и больше, полученные накануне за пользование трамваем и катерами переправы, — этими деньгами он затыкал самые опасные бреши своей финансовой дамбы.
Между Харнишем и каждым директором банка по очереди разыгрывалась приблизительно одна и та же сцена.
Директора дрожали от страха, и Харниш прежде всего напускал на себя несокрушимый оптимизм.
Горизонт проясняется.
Верно, верно, никаких сомнений.
Это чувствуется по всему, нужно только немного потерпеть и не сдаваться.
Вот и все.
На Востоке уже наблюдается некоторое оживление.
Достаточно посмотреть на сделки Уолл-стрита за истекшие сутки.
Сразу видно, что ветер переменился.
Разве не сказал Райан то-то и то-то? И разве не стало известно, что Морган готовится к тому-то и тому-то?
А что до него, так ведь трамвай с каждым днем приносит все больше дохода.
Вопреки тяжелым временам население города увеличивается.
Даже появился спрос на недвижимость.
Он уже закинул удочку: думает продать кое-какую мелочь — с тысячу акров в пригородах Окленда.
Разумеется, убытка не миновать, зато всем немного легче станет, а главное — трусы приободрятся.
Ведь от трусов все и пошло; без них никакой паники бы не было.
Вот только что один из восточных синдикатов запросил его, не продаст ли он контрольный пакет Электрической компании Сиерры и Сальвадора.
Значит, уже чуют, что подходят лучшие времена.
Если директора банков не поддавались на оптимистический тон и, начав с просьб и уговоров, теряли терпение и пускали в ход угрозы, Харниш отвечал им тем же. Пугать он умел не хуже их.
Когда ему отказывали в отсрочке, он уже не просил, а требовал ее.
А когда они, отбросив всякую видимость дружелюбия, вступали с ним в открытый бой, он задавал им такую баню, что они только отдувались.
Но он знал также, где и когда надо уступать.
Если часть стены шаталась слишком сильно и грозила обвалиться, он подпирал ее наличностью, которую черпал из своих трех доходных предприятий.
Судьба банков — его судьба.
Во что бы то ни стало они должны выдержать.
Если банки лопнут и все его акции с онкольного счета будут выброшены на рынок, где царит полный хаос, он пропал.
И чем дольше продолжался кризис, тем чаще Харниш увозил в красном автомобиле, помимо наличных денег, самое ценное свое обеспечение — акции все тех же компаний.
Но расставался он с ними неохотно и только в случае крайней нужды.
Когда директор Коммерческого банка «Сан-Антонио» указал Харнишу, что у банка и так много клиентов, не возвращающих ссуды, Харниш возразил:
— Это все мелкая рыбешка.
Пусть разоряются.
Гвоздь вашего дела — я.
С меня вы возьмите больше, чем с них.
Конечно, вы не можете давать отсрочку всем. Надо давать с разбором. Вот и все.
Ясно: либо они выживут, либо вы.
Со мной вы ничего не сделаете.
Вы можете прижать меня — и только.
Но тогда вам самим несдобровать.
У вас один выход: выбросить вон рыбешку, и я помогу вам это сделать.
Заодно, пользуясь анархией в мире бизнеса, Харниш приложил руку к окончательному разорению своего соперника Саймона Долливера; собрав все нужные сведения о состоянии его дел, он отправился к директору Национального банка Золотых ворот, главной опоры финансовой мощи Долливера, и заявил ему:
— Мне уже случалось выручать вас.
Теперь вы сели на мель, а Долливер ездит на вас, да и на мне тоже.
Так дальше не пойдет.
Я вам говорю: не пойдет.
Долливер и десяти долларов не наскребет, чтобы поддержать вас.
Пошлите его ко всем чертям.
А я вот что сделаю: уступлю вам трамвайную выручку за четыре дня — сорок тысяч наличными.