А шестого числа получите еще двадцать тысяч от Водопроводной компании.
— Он пожал плечами.
— Вот мои условия.
Не хотите — не надо.
— Такой уж закон: кто кого съест; и я своего упускать не намерен, — сказал он Хигану, вернувшись в контору.
И Саймон Долливер разделил горькую участь всех дельцов, которых паника застала с грудой бумаг, но без денег.
Харниш проявлял поразительную изобретательность.
Ничто, ни крупное, ни мелкое, не укрывалось от его зорких глаз.
Работал он как каторжный, даже завтракать не ходил; дня не хватало, и в часы перерыва его кабинет так же был битком набит людьми, как и в часы занятий.
К закрытию конторы, измученный и одуревший, он едва мог дождаться той минуты, когда опьянение воздвигнет стену между ним и его сознанием.
Машина кратчайшим путем мчалась к гостинице, и, не медля ни секунды, он поднимался в свой номер, куда ему тотчас же подавали первый, но отнюдь не последний стакан мартини.
К обеду в голове у него уже стоял туман, и кризиса как не бывало.
При помощи шотландского виски к концу вечера он был готов: не шумел, не буянил, даже не впадал в отупение, — он просто терял чувствительность, словно под воздействием легкого и приятного анестезирующего средства.
Наутро он просыпался с ощущением сухости во рту и на губах и с тяжелой головой, но это быстро проходило.
В восемь часов он во всеоружии, готовый к бою, сидел за письменным столом, в десять объезжал банки и потом до самого вечера без передышки распутывал сложное переплетение осаждавших его промышленных, финансовых и личных дел.
А с наступлением вечера — обратно в гостиницу, и опять мартини и шотландское виски; и так день за днем, неделя за неделей.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Со стороны казалось, что Харниш все тот же — неизменно бодрый, неутомимый, преисполненный энергии и кипучих жизненных сил, но в глубине души он чувствовал себя донельзя усталым.
И случалось, что в его одурманенном коктейлями уме мелькали мысли куда более здравые, чем те, которыми он был поглощен в трезвом состоянии. Так, например, однажды вечером, сидя с башмаком в руке на краю постели, он задумался над изречением Дид, что никто не может спать сразу в двух кроватях.
Он посмотрел на уздечки, висевшие на стенах, потом встал и, все еще держа в руке башмак, сосчитал уздечки сначала в спальне, а затем и в двух других комнатах.
После этого он опять уселся на кровать и заговорил вдумчиво, обращаясь к башмаку:
— Маленькая женщина права.
В две кровати не ляжешь.
Сто сорок уздечек — а что толку?
Больше одной уздечки ведь не нацепишь.
И на две лошади не сядешь.
Бедный мой Боб!
Надо бы выпустить тебя на травку.
Тридцать миллионов; впереди — либо сто миллионов, либо нуль. А какая мне от них польза?
Есть много такого, чего не купишь на деньги.
Дид не купишь.
Силы не купишь.
На что мне тридцать миллионов, когда я не могу влить в себя больше одной кварты мартини в день?
Вот если бы я выдувал по сто кварт в день — ну, тогда разговор другой.
А то одна кварта, одна разнесчастная кварта!
У меня тридцать миллионов, надрываюсь я на работе, как ни один из моих служащих не надрывается, а что я за это имею? Завтрак и обед, которые и есть-то неохота, одну кровать, одну кварту мартини и сто сорок никому не нужных уздечек.
— Он уныло уставился на стену.
— Мистер Башмак, я пьян.
Спокойной ночи.
Из всех видов закоренелых пьяниц худшие те, кто напивается в одиночку, и таким пьяницей именно и становился Харниш.
Он почти перестал пить на людях; вернувшись домой после долгого изнурительного дня в конторе, он запирался в своей комнате и весь вечер одурманивал себя; потом ложился спать, зная, что, когда утром проснется, будет горько и сухо во рту; а вечером он опять напьется.
Между тем страна вопреки присущей ей способности быстро восстанавливать свои силы все еще не могла оправиться от кризиса.
Свободных денег по-прежнему не хватало, хотя принадлежавшие Харнишу газеты, а также все другие купленные или субсидируемые газеты в Соединенных Штатах усердно убеждали читателей, что денежный голод кончился и тяжелые времена отошли в прошлое.
Все публичные заявления финансистов дышали бодростью и оптимизмом, но зачастую эти же финансисты были на краю банкротства.
Сцены, которые разыгрывались в кабинете Харниша и на заседаниях правления его компаний, освещали истинное положение вещей правдивее, чем передовицы его собственных газет; вот, например, с какой речью он обратился крупным держателям акций Электрической компании, Объединенной водопроводной и некоторых других акционерных обществ:
— Ничего не попишешь — развязывайте мошну.
У вас верное дело в руках, но пока что придется отдать кое-что, чтобы продержаться.
Я не стану распинаться перед вами, что, мол, времена трудные и прочее.
Кто же этого не знает?
А для чего же вы пришли сюда?