Харниш опешил.
Слоссон победил его не каким-нибудь особым приемом.
По умению они равны, он даже превосходит умением этого юнца.
Сила, одна только сила — вот что решило исход борьбы.
Харниш заказал коктейли для всей компании, но все еще не мог прийти в себя и, далеко отставив руку, с недоумением рассматривал ее, словно видел какой-то новый, незнакомый ему предмет.
Нет, этой руки он не знает.
Это совсем не та рука, которая была при нем всю его жизнь.
Куда девалась его прежняя рука?
Ей-то ничего бы не стоило прижать руку этого мальчишки.
Ну, а эта… Он продолжал смотреть на свою руку с таким недоверчивым удивлением, что молодые люди расхохотались.
Услышав их смех, Харниш встрепенулся.
Сначала он посмеялся вместе с ними, но потом лицо его стало очень серьезным.
Он нагнулся к метателю молота.
— Юноша, — заговорил он, — я хочу сказать вам коечто на ушко: уйдите отсюда и бросьте пить, пока не поздно.
Слоссон вспыхнул от обиды, но Харниш продолжал невозмутимо:
— Послушайте меня, я старше вас и говорю для вашей же пользы.
Я и сам еще молодой, только молодости-то во мне нет.
Не так давно я посовестился бы прижимать вашу руку: все одно что учинить разгром в детском саду.
Слоссон слушал Харниша с явным недоверием; остальные сгрудились вокруг него и, ухмыляясь, ждали продолжения.
— Я, знаете, не любитель мораль разводить.
Первый раз на меня покаянный стих нашел, и это оттого, что вы меня стукнули, крепко стукнули.
Я кое-что повидал на своем веку, и не то, чтоб я уж больно много требовал от жизни.
Но я вам прямо скажу: у меня черт знает сколько миллионов, и я бы все их, до последнего гроша, выложил сию минуту на эту стойку, лишь бы прижать вашу руку.
А это значит, что я отдал бы все на свете, чтобы опять стать таким, каким был, когда я спал под звездами, а не жил в городских курятниках, не пил коктейлей и не катался в машине.
Вот в чем мое горе, сынок; и вот что я вам скажу: игра не стоит свеч.
Мой вам совет — поразмыслите над этим и остерегайтесь.
Спокойной ночи!
Он повернулся и вышел, пошатываясь, чем сильно ослабил воздействие своей проповеди на слушателей, ибо было слишком явно, что говорил он с пьяных глаз.
Харниш вернулся в гостиницу, пообедал и улегся в постель.
Но понесенное им поражение не выходило у него из головы. — Негодный мальчишка! — пробормотал он.
— Раз — и готово, побил меня.
Меня!
Он поднял провинившуюся руку и тупо уставился на нее.
Рука, которая не знала поражения!
Рука, которой страшились силачи Серкла!
А какой-то молокосос, безусый студент, шутя прижал ее к стойке, дважды прижал!
Права Дид.
Он стал не тем человеком.
Дело дрянь, теперь не отвертишься, пора вникнуть серьезно.
Но только не сейчас.
Утро вечера мудренее.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Харниш проснулся с привычным ощущением сухости в горле, во рту и на губах, налил себе полный стакан воды из стоявшего возле кровати графина и задумался; мысли были те же, что и накануне вечером.
Начал он с обзора финансового положения.
Наконец-то дела поправляются.
Самая грозная опасность миновала.
Как он сказал Хигану, теперь нужно только немножко терпения и оглядки, и все пойдет на лад.
Конечно, еще будут всякие бури, но уже не такие страшные, как те, что им пришлось выдержать.
Его изрядно потрепало, но кости остались целы, чего нельзя сказать о Саймоне Долливере и о многих других.
И ни один из его деловых друзей не разорился.