Он скинул пижамную куртку.
И опять ужаснулся, увидев, как он растолстел.
Глядеть противно!
Вместо подтянутого живота — брюшко.
Выпуклые мышцы груди и плеч превратились в дряблые валики мяса.
Он отвернулся от зеркала, и в памяти его замелькали картины минувших дней, когда все было ему нипочем; вспомнились лишения, которые он переносил лучше всех; индейцы и лайки, загнанные им в суровые дни и ночи на снежной тропе; чудеса силы и ловкости, поставившие его королем над богатырским племенем первооткрывателей.
Итак — старость.
И вдруг перед его внутренним взором возник образ старика, которого он встретил в Глен Эллен; восьмидесятичетырехлетний старец, седовласый и седобородый, поднимался по крутой тропинке в лучах пламенеющего заката; в руке он нес ведерко с пенящимся молоком, а на лице его лежал мирный отблеск уходящего летнего дня.
Вот то была старость!
«Да, сударь, восемьдесят четыре годочка, а еще покрепче других буду! — явственно слышал он голос старика.
— Никогда не сидел сложа руки.
В пятьдесят первом перебрался сюда с Востока на паре волов. Воевал с индейцами. Я уже был отцом семерых детей».
Вспомнилась ему и старуха, которая жила в горах и делала вино на продажу; и маленький Фергюсон, точно заяц, выскочивший на дорогу, бывший заведующий редакцией влиятельной газеты, мирно живущий в глуши, радостно смотрящий на свой родничок и ухоженные плодовые деревья.
Фергюсон нашел выход из тупика.
Заморыш, пьянчуга, он бросил врачей и курятник, именуемый городом, и, словно сухая губка, с жадностью начал впитывать в себя здоровье.
Но если больной, от которого отказались врачи, мог превратиться в здорового хлебопашца, рассуждал Харниш, то чего только не добьется он сам в таких условиях, раз он не болен, а только растолстел?
Он уже мысленно видел себя стройным, помолодевшим; потом подумал о Дид и вдруг резким движением сел на кровать, потрясенный величием осенившей его идеи.
Сидел он недолго.
Ум его всегда действовал, как стальная пружина, и он мгновенно обдумал свой замысел со всеми его последствиями.
Идея была грандиозная — грандиознее всех когда-либо осуществленных им планов.
Но он не оробел перед нею и, смело взяв в руки, поворачивал во все стороны, чтобы лучше рассмотреть.
Простота ее восхитила его.
Он засмеялся от радости, окончательно принял решение и начал одеваться.
Но ему не терпелось приступить к делу, и он, полуодетый, подошел к телефону.
Первой он вызвал Дид.
— Не приходите сегодня в контору, — сказал он.
— Я сам заеду к вам на минутку.
Он позвонил еще кое-кому.
Велел подать машину.
Джонсу он дал поручение — отправить Боба и Волка в Глен Эллен.
Хигана он ошеломил просьбой: разыскать купчую на ранчо и составить новую на имя Дид Мэсон.
— На чье имя? — переспросил Хиган.
— Дид Мэсон, — невозмутимо ответил Харниш. — Телефон, должно быть, плохо работает.
Ди-ид Мэ-сон.
Поняли?
Полчаса спустя он уже мчался в Беркли.
И впервые большая красная машина остановилась у самого дома.
Дид попросила его в гостиную, но он замотал головой и показал подбородком на дверь ее комнаты.
— Только там, — сказал он, — и больше нигде.
Едва за ними закрылась дверь, как он протянул к Дид руки и обнял ее.
Потом он взял ее за плечи и заглянул ей в лицо.
— Дид, если я скажу вам прямо и честно, что я решил поселиться на своем ранчо в Глен Эллен, что я не возьму с собой ни цента и буду жить на то, что сумею заработать, и никогда больше и близко не подойду к игре в бизнес, — вы поедете со мной?
Она вскрикнула от радости, и он крепко прижал ее к себе.
Но уже в следующее мгновение она отстранилась, и он опять положил ей руки на плечи.
— Я… я не понимаю, — задыхаясь, проговорила она.
— Вы не ответили ни да, ни нет, но, пожалуй, можно обойтись и без ответа.
Мы просто-напросто сейчас обвенчаемся и уедем.
Я уже послал вперед Боба и Волка.
Когда вы будете готовы?
Дид не могла сдержать улыбки.