А сейчас, сударыня, с вашего позволения, я схожу на лужок и подою нашу корову, пока вы будете собирать завтрак».
Он опять схватил ее за руку и хотел потащить к двери, но Дид не поддавалась; тогда он стал осыпать ее лицо поцелуями.
— Стосковался я по тебе, маленькая женщина, — прошептал он.
— Рядом с тобой тридцать миллионов все равно что тридцать центов.
— Сядьте, ради бога, и будьте благоразумны, — сказала Дид, вся раскрасневшаяся, глядя на него сияющими глазами, в которых ярко, как никогда, вспыхивали золотистые огоньки.
Однако Харниша уже нельзя было остановить, и хотя он согласился сесть, но только посадив Дид подле себя и обняв ее одной рукой за плечи.
— «Да, сударыня, — скажу я.
— Время-не-ждет был славный малый, но это к лучшему, что он помер.
Когда-то он спал на снегу, завернувшись в заячий мех, а потом забрался в курятник.
Он разучился ходить, разучился работать и стал накачиваться коктейлями и шотландским виски.
Он воображал, что любит вас, сударыня, и старался изо всех сил, но и коктейли, и свои деньги, и самого себя, и еще много-много другого он любил больше, чем вас».
А потом я скажу:
«Теперь взгляните на меня, и вы сразу увидите разницу.
Никаких коктейлей мне не нужно, а денег у меня — один доллар и сорок центов, и те уйдут на новый топор, потому старый вконец иступился; а любить я буду этак раз в одиннадцать сильнее, чем ваш первый муж.
Понимаете, сударыня, он весь заплыл жиром.
А на мне и капли жиру нет».
Потом я засучу рукав, чтобы показать мышцы, и скажу:
«Миссис Харниш, после того, как вы побывали за старым жирным денежным мешком, вы, может быть, не откажетесь выйти за такого статного молодца, как я?»
Ну, а ты прольешь слезу над покойничком, потом ласково взглянешь на меня и протянешь мне губы, а я, надо быть, зальюсь краской, потому что больно молод, и обниму тебя… вот так… потом возьму да и женюсь на вдове своего брата и пойду хлопотать по хозяйству, а она пока приготовит нам поесть.
— Но вы все еще не ответили на мои вопросы, — с упреком сказала Дид, розовая и сияющая, высвобождаясь из объятия, которым он сопроводил заключительные слова своего рассказа.
— Ну, что ты хочешь знать? — спросил он.
— Я хочу знать, как это возможно?
Как вы можете бросить свои дела в такое время?
Что вы имели в виду, когда сказали, что очень скоро что-нибудь случится?
Я… — Она запнулась и покраснела.
— Я-то ведь ответила на ваш вопрос.
— Поедем венчаться, — весело сказал он, и глаза его блеснули задором.
— Ты же знаешь, я должен уступить место своему лихому братцу, и мне недолго осталось жить.
— Она досадливо надула губы, и он заговорил серьезно: — Сейчас я тебе объясню, Дид.
С самого начала этой чертовой паники я работал не как лошадь, а как сорок лошадей, и все время твои слова пускали ростки в моей голове.
Ну, а нынче утром ростки вылезли на свет божий, вот и все.
Я проснулся и стал подыматься с постели, чтобы, как всегда, ехать в контору.
Но в контору я не поехал.
Все перевернулось в одну минуту.
Солнце светило в окна, и я подумал, что хорошо бы такой день провести в горах.
И я подумал, что в тридцать миллионов раз приятнее кататься с тобой в горах, чем сидеть в конторе.
Потом я подумал, что хоть и приятнее, но нельзя.
А почему нельзя?
Из-за конторы.
Контора не пустит.
Все мои миллионы сразу встанут на дыбы и не пустят.
Деньги это хорошо умеют, сама знаешь.
И тогда я понял, что я на распутье: одна дорога — в контору, другая — в Беркли.
И я выбрал дорогу в Беркли.
Ноги моей больше не будет в конторе.
С этим покончено, и пропади оно пропадом.
Я уж так решил.
Видишь ли, я человек верующий и верую по старине — в тебя и в любовь, и старее этой веры нет на земле.
Это и есть то — «То» с большой буквы.
Она почти с испугом смотрела на него.