С конторой я покончил, и я ничего и ни о чем знать не хочу.
Через минуту Дид вернулась.
— Он отказывается повесить трубку.
Он просит передать вам, что в конторе вас дожидается Энвин и что Гаррисон тоже там.
Мистер Хиган сказал, что с «Гримшоу и Ходжкинс» плохо.
Похоже, что лопнет.
И еще он что-то сказал о поручительстве.
Такая новость хоть кого ошеломила бы.
Энвин и Гаррисон были представителями крупных банкирских домов; Харниш знал, что если банк «Гримшоу и Ходжкинс» лопнет, то это повлечет за собой крах и нескольких других банков и положение может стать весьма серьезным.
Но он только улыбнулся и, покачав головой, сказал официальным тоном, каким еще накануне говорил с Дид в конторе:
— Мисс Мэсон, будьте любезны, передайте мистеру Хигану, что ничего не выйдет и что я прошу его повесить трубку.
— Но нельзя же так, — вступилась было Дид.
— Ах, нельзя? Увидим! — с угрозой посулил он.
— Элам!
— Повтори еще раз! — воскликнул он.
— Повтори, и пусть десять Гримшоу и Ходжкинсов летят в трубу!
Он схватил ее за руку и притянул к себе.
— Хиган может висеть на телефоне, пока ему не надоест.
В такой день, как нынче, мы не станем тратить на него ни секунды.
Он влюблен только в книги и всякое такое, а у меня есть живая женщина, и я знаю, что она меня любит, сколько бы она ни брыкалась.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
— Я ведь знаю, какую ты вел войну, — возражала Дид.
— Если ты сейчас отступишься, все пропало.
Ты не имеешь права это делать.
Так нельзя.
Но Харниш стоял на своем.
Он только качал головой и снисходительно улыбался.
— Ничего не пропадет, Дид, ничего.
Ты не понимаешь этой игры в бизнес.
Все делается на бумаге.
Подумай сама: куда девалось золото, которое я добыл на Клондайке?
Оно в двадцатидолларовых монетах, в золотых часах, в обручальных кольцах.
Что бы со мной ни случилось, монеты, часы и кольца останутся.
Умри я сию минуту, все равно золото будет золотом.
Так и с моим банкротством.
Богатства мои — на бумаге.
У меня имеются купчие на тысячи акров земли.
Очень хорошо.
А если сжечь купчие и меня заодно с ними?
Земля-то останется, верно?
По-прежнему будет поливать ее дождь, семя будет прорастать в ней, деревья пускать в нее корни, дома стоять на ней, трамвай ходить по ней.
Все сделки заключаются на бумаге.
Пусть я лишусь бумаги, пусть лишусь жизни — все едино. Ни одна песчинка на этой земле не сдвинется, ни один листок не колыхнется.
Ничего не пропадет, ни одна свая в порту, ни один костыль на трамвайных путях, ни одна унция пара из пароходного котла.
Трамваи будут ходить, у кого бы ни хранились бумаги, у меня или у другого владельца.
В Окленде все на ходу.
Люди стекаются сюда отовсюду.
Участки опять раскупают.
Этот поток ничем не остановишь.
Меня может не быть, бумаги может не быть, а триста тысяч жителей все равно явятся.