Притащили стул и помогли ему вскарабкаться на него.
Он был так же пьян, как и все в этой толпе — необузданной толпе в дикарском одеянии: на ногах — мокасины или моржовые эскимосские сапоги, на шее болтались рукавицы, а наушники торчали торчком, отчего меховые шапки напоминали крылатые шлемы норманнов.
Черные глаза Харниша сверкали от выпитого вина, смуглые щеки потемнели.
Его приветствовали восторженными криками и шумными изъявлениями чувств. Харниш был тронут почти до слез, невзирая на то, что многие его поклонники еле ворочали языком.
Но так вели себя люди спокон веков — пировали, дрались, дурачились, — будь то в темной первобытной пещере, вокруг костра скваттеров, во дворцах императорского Рима, в горных твердынях баронов-разбойников, в современных многоэтажных отелях или в кабачках портовых кварталов.
Таковы были и эти люди — строители империи в полярной ночи: хвастливые, хмельные, горластые, они спешили урвать несколько часов буйного веселья, чтобы хоть отчасти вознаградить себя за непрерывный героический труд.
То были герои новой эпохи, и они ничем не отличались от героев минувших времен.
— По правде говоря, ребята, я понятия не имею, что бы вам такое сказать, — начал Харниш несколько смущенно, стараясь собраться с мыслями.
— Вот что: я, пожалуй, расскажу вам одну историю.
Когда-то у меня был товарищ в городе Джуно.
Он приехал из Северной Каролины. От него-то я и слышал эту историю.
На его родине, в горах, справляли свадьбу.
Собрались, как водится, все родные и знакомые.
Священник уже кончал обряд венчания и вдруг и говорит:
— Стало быть, кого бог сосчитал, того человек да не разлучает.
— Ваше преподобие, — заявляет новобрачный, — вы не больно грамотно выражаетесь.
А я желаю обвенчаться по всем правилам.
Когда дым рассеялся, невеста поглядела кругом и видит: лежит священник, лежит жених, брат, двое дядьев и пятеро свадебных гостей — все покойнички.
Невеста этак тяжко вздохнула и говорит:
— А все эти новомодные многозарядные пистолеты. Здорово они мне подгадили.
— То же могу сказать и я, — продолжал Харниш, когда утих оглушительный хохот, — здорово подгадили мне четыре короля Джека Кернса.
Я остался на мели и отправляюсь в Дайю…
— Бежишь? — крикнул кто-то из толпы.
Лицо Харниша на мгновение исказилось гневом, но тотчас же опять повеселело.
— Я так понимаю, что это просто шутка, — ответил он, широко улыбаясь.
— Вы все хорошо знаете, что никуда я не убегу.
— А ну, побожись! — крикнул тот же голос.
— Пожалуйста.
Я пришел сюда через Чилкутский перевал в восемьдесят третьем.
Осенью я вернулся тем же путем. Ветер выл, пурга, а у меня только и было, что рваная рубаха да с чашку непросеянной муки.
Зиму я проработал в Джуно, снарядился, а весной опять перевалил через Чилкут.
И опять голод выгнал меня.
Но когда наступила весна, я опять пришел сюда и порешил, что не уйду, пока не разбогатею.
Так вот, я еще не разбогател, значит, и не уйду отсюда.
Я поеду за почтой — и сейчас же обратно.
Даже не переночую в Дайе.
Как только получу продовольствие и почту, сменю собак — и марш на перевал.
И клянусь вам вратами ада и головой Иоанна Крестителя, ни за что я не уйду отсюда, пока не найду богатство, настоящее богатство!
— А сколько это, к примеру, настоящее богатство? — спросил Беттлз, нежно обнимая колени Харниша.
— Да, да, скажи, сколько? — послышалось со всех сторон.
Харниш крепче уперся ногами в сиденье стула и задумался.
— Четыре или пять миллионов, — медленно проговорил он; в ответ раздался громкий хохот, насмешливые возгласы.
Харниш поднял руку: — Ну, ладно, не стану зарываться. Пусть будет для начала миллион.
Но уж ни унцией меньше. Без этого я не уйду отсюда.
Снова со всех сторон посыпались насмешки.
Не только все золото, добытое на Юконе, не стоило пяти миллионов, но еще не было случая, чтобы кто-нибудь нашел золота не то что на миллион, а хотя бы на сто тысяч долларов.
— Слушайте, что я вам скажу.
Вы видели сейчас, как повезло Джеку Кернсу.
А ведь до прикупа у него была слабая карта.
Всего-то три паршивых короля.