Дойдя до середины, он начал спускаться, вскапывая красную вулканическую почву, намытую сверху, с выветрившегося склона, и обнаружил кварц, кварц с золотыми прожилками, который крошился у него под руками.
Иногда кучи земли сползали сверху и засыпали вырытые им ямы, и тогда он начинал копать сызнова.
Один раз, не удержавшись на ногах, он скатился вниз на пятьдесят футов, но тут же вскочил и опять полез наверх, даже не передохнув.
Он наткнулся на пласт, где кварц оказался податливым, почти как глина, и здесь золота было особенно много.
Подлинная сокровищница!
Харниш проследил жилу на сто футов вверх и вниз от оползня.
Он даже вскарабкался на край каньона, чтобы поглядеть, нет ли там выхода месторождения.
Но это после, после, — и опять кинулся к своей находке.
Он работал все так же исступленно, до полного изнеможения, пока нестерпимая боль в спине не заставила его остановиться.
Он выпрямился, держа в руке поблескивающий золотом кусок кварца.
Когда он работал согнувшись, пот капал с его лба на землю, теперь он заливал ему глаза.
Харниш вытер лицо рукой и опять принялся разглядывать найденное им золото.
Никаких сомнений — тридцать тысяч долларов на тонну, пятьдесят тысяч, — нет, больше, гораздо больше!
Тяжело переводя дух, смахивая капли пота с ресниц, он, как зачарованный, смотрел на желтый металл, и в его воображении мгновенно возникла заманчивая картина.
Он уже видел подъездные пути, проложенные по долине и нагорным пастбищам, насыпи, мост через каньон, — видел так ясно, словно они были у него перед глазами.
Промывочную он поставит по ту сторону каньона, — и вот уже бесконечная цепь ковшей, подвешенных к канату, переправляет кварцевую руду через каньон и доставляет ее в толчею.
А здесь уже вырос весь рудник — наземные строения, шахты, штольни, забои, подъемные машины; слышится грохот взрывов, а из-за каньона доносится оглушительный стук пестов.
Рука Харниша, сжимавшая кусок кварца, задрожала, он ощутил судорожное подергивание и сосущую пустоту под ложечкой — и вдруг понял, что ему смертельно хочется выпить — виски, коктейль, все равно что, лишь бы выпить.
И в ту же минуту, когда в нем проснулось неудержимое желание одурманить себя, до него сверху, сквозь зеленую чащу каньона, донесся далекий, едва уловимый голос Дид:
— Цып, цып, цып, цып, цып!
Цып, цып, цып!
Как? Уже? Сколько же прошло времени?
Значит, она уже не шьет на веранде, она кормит кур и сейчас будет готовить ужин.
День кончался.
Неужели он пробыл здесь так долго?
Снова послышался ее голос:
— Цып, цып, цып, цып, цып!
Цып, цып, цып!
Так она всегда сзывала кур — сначала пять раз, потом три раза.
Он давно это приметил.
Харниш улыбнулся, думая о жене, но улыбка медленно сползла с его лица, и оно исказилось от страха.
Он почувствовал, что чуть не потерял Дид.
Ни разу не вспомнил он о ней в долгие часы лихорадочных поисков; все это время она поистине была потеряна для него.
Он выронил кусок кварца, спустился с оползня и кинулся бежать вверх по тропинке.
Выйдя на опушку, он замедлил шаг и почти ползком, крадучись, подобрался к большому дереву и посмотрел из-за него в сторону дома.
Дид пригоршнями бросала курам зерно и весело смеялась, глядя на их суматошную возню.
Чем дольше Харниш смотрел на жену, тем спокойнее становилось его лицо; он повернулся и сбежал вниз по тропинке.
Опять он вскарабкался на оползень, но на этот раз он поднялся выше; и опять он, как одержимый, работал киркой и лопатой, но цель у него была другая.
Он слой за слоем подкапывал красноватую землю и сбрасывал ее вниз, тщательно засыпая разрытые места, пряча от дневного света найденное им богатство.
Он даже пошел в лесную чащу, набрал охапку прошлогодних листьев и раскидал их.
Но он скоро бросил эту затею и все сыпал и сыпал землю, пока от выступающих краев жилы не осталось и следа.
Потом он починил трубу, собрал свои инструменты и стал подыматься по тропинке.
Он шел медленно, чувствуя бесконечную усталость, как человек, избежавший страшной опасности.
Он убрал инструменты, напился воды из починенного водопровода и сел на скамью перед открытой дверью в кухню.
Там хозяйничала Дид, и он с огромным облегчением прислушивался к ее шагам.
Он жадно глотал душистый горный воздух, словно водолаз, только что поднявшийся со дна морского.
Он впивался взглядом в облака, в синеву неба, в зелень долины, как будто все это он вдыхал вместе с воздухом.
Дид не знала, что он вернулся, и время от времени он поворачивал голову и украдкой взглядывал на нее — на ее умелые руки, на отливающие бронзой каштановые волосы, в которых вспыхивали огоньки, когда на них из открытого окна падал солнечный луч; он видел ее отяжелевшую фигуру будущей матери, — и сердце сжималось у него от не испытанной доселе сладостной боли и нежности.
Он услышал ее шаги у самой двери, но не оглянулся и упорно продолжал смотреть на долину.
Дид подошла к нему, и он затрепетал от счастья, как всегда, когда она ласково ерошила ему волосы.