— А я и не заметила, как ты пришел, — сказала она.
— Ну что, серьезное повреждение?
— Да, довольно сильный оползень, — ответил он, все еще не поворачивая головы.
— Хуже, чем я ожидал.
Но я уже придумал.
Знаешь, что я сделаю? Я посажу там эвкалипты.
Они будут держать его.
Я так густо посажу их, что даже голодный заяц не продерется. А когда они пустят корни, никакая сила не сдвинет эту землю с места.
— Неужели это так опасно?
— Да нет, не очень.
— Он помотал головой.
— Но я не желаю, чтобы какой-то несчастный оползень издевался надо мной, вот и все.
Я так припечатаю его, что он миллион лет не тронется с места.
И когда в последний раз затрубит труба и гора Сонома и все другие горы рассыплются прахом, этот оползень никуда не денется, так и будет держаться за корни.
Он обнял Дид и посадил ее к себе на колени.
— Скажи, маленькая женщина, ты, наверно, скучаешь в нашей глуши? Ни театра, ни концертов, ничего такого.
Тебе никогда не приходит на ум, что хорошо бы все это бросить и вернуться в город?
Он с такой тревогой ждал ее ответа, что боялся смотреть ей в глаза; но она только засмеялась и покачала головой, и у него отлегло от сердца.
И еще он с радостью подумал о том, что смех ее по-прежнему звучит молодо и по-мальчишески задорно.
— Слушай! — заговорил он с внезапной горячностью. — И близко не подходи к оползню, пока я не засажу его деревьями и они не пустят корни.
Это очень, очень опасно, а я и подумать не могу, чтобы теперь потерять тебя.
Он притянул к себе ее голову и поцеловал в губы долгим, страстным поцелуем.
— Как ты меня любишь! — шепнула она с гордостью за него и за себя.
— Взгляни-ка, Дид.
— Он выпустил ее из объятий и широким взмахом руки обвел долину и окрестные горы.
— Лунная долина — это хорошее название, очень хорошее.
Знаешь, когда я вижу все это и думаю о тебе и о том, как все это мне дорого, у меня комок подступает к горлу и в душе такое творится, что я не умею сказать словами, и я начинаю понимать Браунинга и всех твоих замысловатых поэтов.
Посмотри на гору Худ — видишь, где солнце светит на нее?
Вот в этом самом месте мы нашли ключ.
— Да, и в тот вечер ты подоил коров только в десять часов, — сказала она, смеясь.
— И если ты сейчас не отпустишь меня, то мы и сегодня будем ужинать не раньше, чем тогда.
Они встали со скамьи, и Харниш снял ведерко с гвоздя возле, двери.
Он еще помедлил немного, любуясь красотой долины.
— Хорошо! — сказал он.
— Ничего не скажешь. — Ничего не скажешь! — повторила она и повернулась к двери, радостно улыбаясь ему, и своим мыслям, и всему миру.
И Харниш, как тот старик, который однажды повстречался ему, стал спускаться под гору в лучах пламенеющего заката, держа в руке ведерко для молока.