Тогда-то у нас с тобой пойдет игра крупная, под стать настоящим мужчинам.
Согласен?
Они пожали друг другу руки.
— Он наверняка обернется в срок, — шепнул Керне на ухо Беттлзу.
— Ставлю пятьсот долларов, что Время-не-ждет будет здесь через шестьдесят дней, — прибавил он громко.
Билли Роулинс ответил на пари, и Беттлз в полном восторге бросился обнимать Кернса.
— Черт возьми, и я хочу поспорить, — сказал Олаф Гендерсон, оттаскивая Харниша от Беттлза и Кернса.
— Платит победитель! — закричал Харниш, отвечая на пари Олафу.
— А так как я непременно выиграю и раньше чем через шестьдесят дней мне пить не придется, то я плачу сейчас.
Ну, валяйте, кому что?
Заказывайте!
Беттлз, зажав в руке стакан с виски, опять взгромоздился на стул и, пошатываясь, затянул единственную песню, которую знал:
Генри Бичер совместно С учителем школы воскресной Дуют целебный напиток, Пьют из бутылки простой; Но можно, друзья, поклясться: Нас провести не удастся, Ибо в бутылке этой тнюдь не невинный настой!
Толпа подхватила припев:
Но можно, друзья, поклясться: Нас провести не удастся, Ибо в бутылке этой Отнюдь не невинный настой!
Кто-то отворил входную дверь.
Тусклый предутренний свет проник в комнату.
— Время не ждет, время не ждет, — раздался предостерегающий голос.
Элам Харниш сорвался с места и кинулся к двери, на ходу опуская наушники меховой шапки.
За дверью стоял индеец Кама с нартами; нарты были узкие и длинные — шестнадцать дюймов в ширину, семь с половиной футов в длину; дно, сколоченное из планок, было поднято на шесть дюймов над обитыми железом полозьями.
На нартах, привязанные ремнями из лосиной кожи, лежали холщовые тюки с почтой, продовольствие и снаряжение для погонщиков и собак.
Впереди нарт, вытянувшись в один ряд, лежали, свернувшись, пять лаек с заиндевевшей шерстью — все как на подбор, очень крупные, серой масти.
Внешним видом — от свирепой морды до пушистого хвоста — они ничем не отличались от волков.
Да они и были волки — ручные, правда, но все же волки по виду и повадкам.
Две пары охотничьих лыж были засунуты под ремни на самом верху нарт.
Беттлз показал на один тюк, из которого выглядывал угол заячьей полости.
— Это его постель, — сказал он.
— Шесть фунтов заячьих шкурок.
Никогда ничем теплее не укрывается. Провалиться мне на этом месте, я бы замерз под таким одеялом, хоть и не считаю себя неженкой.
Но Время-не-ждет такой горячий, прямо геенна огненная!
— Не завидую этому индейцу, — заметил доктор Уотсон.
— Он загонит его насмерть, будьте покойны, — радостно подтвердил Беттлз.
— Я-то знаю.
Я бывал с ним на тропе.
Никогда-то он не устает.
Он даже и не понимает, что такое усталость.
Он может проходить целый день в мокрых носках при сорока пяти градусах мороза.
Кому еще это под силу, кроме него?
Элам Харниш между тем прощался с обступившими его друзьями.
Мадонна непременно хотела поцеловать его, и хоть винные пары туманили ему мозг, он все же сумел избежать опасности, — правда, он поцеловал Мадонну, но тут же расцеловался с тремя остальными женщинами.
Потом он натянул длинные рукавицы, поднял собак и взялся за поворотный шест.
— Марш, красавцы мои! — крикнул он.
Собаки с веселым визгом мгновенно налегли на постромки, низко пригнувшись к земле и быстро перебирая лапами.
Не прошло и двух секунд, как и Харнишу и Каме пришлось пуститься бегом, чтобы не отстать.
И так, бегом, люди и собаки перемахнули через берег, спустились на скованное льдом русло Юкона и скрылись из глаз в сером сумраке.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
По Юкону вела утоптанная тропа, прокладывать путь в снегу не нужно было, и собаки шли со скоростью шести миль в час.
Харниш и Кама, не отставая, бежали наравне с собаками.
Они сменяли друг друга, по очереди берясь за шест, потому что это была самая трудная часть работы — мчаться впереди быстро несущихся нарт и направлять их.
Тот, кто, сменившись, бежал за нартами, иногда вскакивал на них, чтобы немного передохнуть.