То была самовлюбленная жизнь, гордая избытком здоровья и сил, отрицающая бренность и тление, опьяненная святой верой в себя, зачарованная своей дерзновенной мечтой.
И неотступно, то неясным шепотом, то внятно и отчетливо, как звук трубы, этот голос внушал ему, что где-то, когда-то, как-то он настигнет Счастье, овладеет им, подчинит своей воле, наложит на него свою печать.
Когда он играл в покер, голос сулил ему наивысшую карту; когда шел на разведку — золото под поверхностью или золото в недрах, но золото непременно.
В самых страшных злоключениях — на льду, на воде, под угрозой голодной смерти — он чувствовал, что погибнуть могут только другие, а он восторжествует надо всем.
Это была все та же извечная ложь, которой Жизнь обольщает самое себя, ибо верит в свое бессмертие и неуязвимость, в свое превосходство над другими жизнями, в свое неоспоримое право на победу.
Харниш сделал несколько туров вальса, меняя направление, и, когда перестала кружиться голова, повел зрителей к стойке.
Но этому все единодушно воспротивились.
Никто больше не желал признавать его правило — «платит победитель!»
Это наперекор и обычаям и здравому смыслу, и хотя свидетельствует о дружеских чувствах, но как раз во имя дружбы пора прекратить такое расточительство.
По всей справедливости выпивку должен ставить Бен Дэвис, так вот пусть и поставит.
Мало того, — все, что заказывает Харниш, должно бы оплачивать заведение, потому что, когда он кутит, салун торгует на славу.
Все эти доводы весьма образно и, не стесняясь в выражениях, изложил Беттлз, за что и был награжден бурными аплодисментами.
Харниш засмеялся, подошел к рулетке и купил стопку желтых фишек.
Десять минут спустя он уже стоял перед весами, и весовщик насыпал в его мешок золотого песку на две тысячи долларов, а что не поместилось — в другой.
Пустяк, безделица, счастье только мигнуло ему, — а все же это счастье.
Успех за успехом!
Это и есть жизнь, и нынче его день.
Он повернулся к приятелям, из любви к нему осудившим его поведение.
— Ну, уж теперь дудки, — платит победитель! — сказал — он.
И они сдались.
Кто мог устоять перед Эламом Харнишем, когда он, оседлав жизнь, натягивал поводья и пришпоривал ее, подымая в галоп?
В час ночи он заметил, что Элия Дэвис уводит из салуна Генри Финна и лесоруба Джо Хайнса.
Харниш сдержал их.
— Куда это вы собрались? — спросил он, пытаясь повернуть их к стойке.
— На боковую, — ответил Дэвис.
Это был худой, вечно жующий табак уроженец Новой Англии, единственный из всей семьи смельчак, который откликнулся на зов Дикого Запада, услышанный им среди пастбищ и лесов штата Мэн.
— Нам пора, — виновато сказал Джо Хайнс.
— Утром отправляемся.
Харниш все не отпускал их:
— Куда?
Что за спешка?
— Никакой спешки, — объяснил Дэвис.
— Просто решили проверить твой нюх и немного пошарить вверх по реке.
Хочешь с нами?
— Хочу, — ответил Харниш.
Но вопрос был задан в шутку, и Элия пропустил ответ Харниша мимо ушей.
— Мы думаем разведать устье Стюарта, — продолжал Элия.
— Эл Мэйо говорил, что видел там подходящие наносы, когда в первый раз спускался по реке. Надо там покопаться, пока лед не пошел.
Знаешь, что я тебе скажу: помяни мое слово, скоро зимой-то и будет самая добыча золота.
Над нашим летним копанием в земле только смеяться будут.
В те времена никто на Юконе и не помышлял о зимнем старательстве.
Земля промерзала от растительного покрова до коренной породы, а промерзший гравий, твердый, как гранит, не брали ни кайло, ни заступ.
Как только земля начинала оттаивать под летним солнцем, старатели срывали с нее покров.
Тогда-то и наступала пора добычи.
Зимой же они делали запасы продовольствия, охотились на лосей, готовились к летней работе, а самые унылые темные месяцы бездельничали в больших приисковых поселках вроде Серкла и Сороковой Мили.
— Непременно будет зимняя добыча, — поддакнул Харниш.
— Погодите, вот откроют золото вверх по течению.
Тогда увидите, как будем работать.
Что нам мешает жечь дрова, пробивать шурфы и разведывать коренную породу?
И крепления не нужно.