Наступило долгое молчание.
Остаться среди зимы без запасов в этом покинутом дичью краю означало верную гибель.
Но молчали они не потому, что страх сковал им языки: трезво оценивая положение, не закрывая глаза на грозившую опасность, они прикидывали в уме, как бы предотвратить ее.
Первым заговорил Джо Хайнс:
— Надо просеять снег и собрать бобы и рис… Правда, рису-то и оставалось всего фунтов восемь — десять.
— Кто-нибудь из нас на одной упряжке поедет на Шестидесятую Милю, — сказал Харниш.
— Я поеду, — вызвался Финн.
Они еще помолчали.
— А чем же мы будем кормить вторую упряжку, пока он вернется? — спросил Хайнс.
— И сами что будем есть?
— Остается одно, — высказался, наконец, Элия.
— Ты, Джо, возьмешь вторую упряжку, поднимешься вверх по Стюарту и разыщешь индейцев.
У них добудешь мясо.
Ты вернешься много раньше, чем Генри съездит на Шестидесятую Милю и обратно. Нас здесь останется только двое, и мы как-нибудь прокормимся.
— Утром мы все пойдем на стоянку и выберем, что можно, из-под снега, — сказал Харниш, заворачиваясь в одеяло.
— А теперь спать пора, завтра встанем пораньше.
Хайнс и Финн пусть берут упряжки.
А мы с Дэвисом пойдем в обход, один направо, другой налево, — может, по пути и вспугнем лося.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Утром, не мешкая, отправились в путь.
Хайнс, Финн и собаки, ослабевшие на голодном пайке, целых два дня добирались до стоянки.
На третий день, в полдень, пришел Элия, но с пустыми руками.
К вечеру появился Харниш, тоже без дичи.
Все четверо тщательно просеяли снег вокруг кладовки.
Это была нелегкая работа — даже в ста ярдах от кладовки им еще попадались отдельные зерна бобов.
Все они проработали целый день.
Добыча оказалась жалкой, и в том, как они поделили эти скудные запасы пищи, сказались мужество и трезвый ум всех четверых.
Как ни мало набралось продовольствия, львиная доля была оставлена Дэвису и Харнишу.
Ведь двое других поедут на собаках, один вверх, другой вниз по Стюарту, и скорей раздобудут съестное.
А двоим остающимся предстояло ждать, пока те вернутся.
Правда, получая по горсточке бобов в сутки, собаки быстро не побегут, но на худой конец они сами могут послужить пищей для людей.
У Харниша и Дэвиса даже собак не останется.
Поэтому выходило, что именно они брали на себя самое тяжкое испытание.
Это само собой разумелось, — иного они и не хотели.
Зима близилась к концу. Как всегда на Севере, и эта весна, весна 1896 года, подкрадывалась незаметно, чтобы грянуть внезапно, словно гром среди ясного неба.
С Каждым днем солнце вставало все ближе к востоку, дольше оставалось на небе и заходило дальше к западу.
Кончился март, наступил апрель. Харниш и Элия, исхудалые, голодные, терялись в догадках: что же стряслось с их товарищами?
Как ни считай, при всех непредвиденных задержках в пути они давно должны были вернуться.
Несомненно, они погибли.
Все знают, что с любым путником может случиться беда, — поэтому-то и было решено, что Хайнс и Финн поедут в разные стороны.
Очевидно, погибли оба; для Харниша и Элии это был последний сокрушительный удар.
Но они не сдавались и, понимая безнадежность своего положения, все же кое-как поддерживали в себе жизнь.
Оттепель еще не началась, и они собирали снег вокруг разоренной кладовки и распускали его в котелках, ведерках, тазах для промывки золота.
Дав воде отстояться, они сливали ее, и тогда на дне сосуда обнаруживался тонкий слой слизистого осадка.
Это была мука — микроскопические частицы ее, разбросанные среди тысяч кубических ярдов снега.
Иногда в осадке попадались разбухшие от воды чаинки или кофейная гуща вперемешку с землей и мусором.
Но чем дальше от кладовки они собирали снег, тем меньше оставалось следов муки, тем тоньше становился слизистый осадок.
Элия был старше Харниша, и поэтому первый потерял силы; он почти все время лежал, закутавшись в одеяло.
От голодной смерти спасали их белки, которых изредка удавалось подстрелить Харнишу.
Нелегкое это было дело.