Лучшие куски он отдал Элии, оставив себе одни жилы и кости.
Но таково свойство жизненной энергии, что это крошечное создание, этот комочек мяса, который при жизни двигался, передал мышцам людей, поглотивших его, способность и силу двигаться.
Белка уже не карабкалась на высокие ели, не прыгала с ветки на ветку, не цеплялась, вереща, за уходившие в небо верхушки.
Однако та энергия, которая порождала все эти движения, влилась в дряблые мышцы и надломленную волю людей и заставила их двигаться — нет, сама двигала их, пока они тащились оставшиеся несколько миль до припрятанной лодки; добравшись наконец до цели, оба рухнули наземь и долго лежали неподвижно, словно мертвые.
Снять небольшую лодку с помоста было бы делом нетрудным для здорового мужчины, но Харниш так ослабел, что ему понадобилось на это много часов.
И еще много часов, изо дня в день, потратил он, когда ползал вокруг лодки и, лежа на боку, конопатил мхом разошедшиеся швы.
Наконец работа была окончена, но река все еще не очистилась.
Лед поднялся на несколько футов, так и не тронувшись вниз по течению.
А впереди Харниша ждало самое трудное: спустить лодку на воду, когда вскроется река.
Тщетно бродил он, спотыкаясь, падая, двигаясь ползком — днем по талому снегу, вечером по затвердевшему насту, — в поисках еще одной белки, чтобы жизненная энергия проворного зверька перешла в силу его мышц и помогла ему перетащить лодку через ледяную стену у берега и столкнуть на воды реки.
Только двадцатого мая Стюарт наконец вскрылся.
Ледоход начался в пять часов утра; день уже сильно прибавился, и Харниш, приподнявшись, мог видеть, как идет лед.
Но Элия уже ко всему был безучастен; сознание едва теплилось в нем, и он лежал без движения.
А лед несся мимо, огромные льдины наскакивали на берег, выворачивая корни деревьев, отваливая сотни тонн земли.
От этих чудовищной силы толчков все кругом содрогалось и раскачивалось.
Час спустя ледоход приостановился: где-то ниже по течению образовался затор.
Тогда река стала вздуваться, все выше поднимался лед, пока он не поднялся над берегом.
Вода с верховьев все прибывала, неся на себе все новые и новые тонны льда.
Громадные глыбы с ужасающей силой сталкивались, лезли друг на друга, стремительно подскакивали вверх, словно арбузное семечко, зажатое ребенком между большим и указательным пальцем; вдоль обоих берегов выросла ледяная стена.
Потом затор прорвало, и грохот сшибающихся и трущихся друг о друга льдин стал еще оглушительней.
С час продолжался ледоход.
Вода в реке быстро убывала.
Но ледяная стена по-прежнему высилась над берегом.
Наконец прошли последние льдины, и впервые за полгода Харниш увидел чистую воду.
Он знал, что ледоход не кончился, торосы в верховьях в любую минуту могли сорваться с места и двинуться вниз по реке, но положение было отчаянное, нужда заставляла действовать немедля.
Элия так ослабел, что мог умереть с минуты на минуту, и сам он далеко не был уверен, хватит ли у него сил спустить лодку на воду.
Оставалось одно — пойти на риск.
Если дожидаться второго ледохода, Элия наверняка умрет, а скорее всего — они умрут оба.
Если же он сумеет спустить лодку, если опередит второй ледоход, если их не затрет льдинами с верхнего течения Юкона, если ему повезет и в этом и еще во многом другом, тогда они доберутся до Шестидесятой Мили и будут спасены, если — опять-таки если — у него достанет сил причалить на Шестидесятой Миле.
Он принялся за дело.
Ледяная стена возвышалась на пять футов над тем местом, где стояла лодка.
Прежде всего он разыскал удобный спуск: пройдя несколько шагов, он увидел льдину, которая достигала до верха стены и отлого спускалась к реке.
Промучившись целый час, он подтащил туда лодку.
Его тошнило от слабости, и временами ему казалось, что он слепнет: он ничего не видел, в глазах плясали световые пятна и точки, словно их засыпало алмазной пылью; сердце колотилось у самого горла, дыхание перехватывало.
Элия не подавал признаков жизни; он лежал не шевелясь, с закрытыми глазами. Харниш один сражался с судьбой.
В конце концов после нечеловеческих усилий он прочно установил лодку на верху ледяной стены; не удержавшись на ногах, он упал на колени и ползком начал перетаскивать в лодку одеяло, ружье и ведерко.
Топор он бросил.
Ради него пришлось бы еще раз проползти двадцать футов туда и обратно, а Харниш хорошо знал, что если топор и понадобится, то некому будет действовать им.
Харниш и не подозревал, как трудно будет перетащить Элию в лодку.
Дюйм за дюймом, с частыми передышками, он поволок его по земле и по осколкам льда к борту лодки.
Но положить его в лодку ему не удалось.
Будь это неподвижный груз такого же веса и объема, его куда легче было бы поднять, чем обмякшее тело, Элии.
Харниш не мог справиться с этим живым грузом потому, что он провисал в середине, как полупустой мешок с зерном.
Харниш, стоя в лодке, тщетно пытался втащить туда товарища.
Все, чего он добился, — это приподнять над бортом голову и плечи Элии.
Но когда он отпустил его, чтобы перехватить ниже, Элия опять соскользнул на лед.
С отчаяния Харниш прибег к крайнему средству.
Он ударил Элию по лицу.
— Господи боже ты мой! Мужчина ты или нет? — закричал он.
— На вот, черт тебя дери, на!