Когда дверь отворилась, Натаниэл Леттон, что-то говоривший своим компаньонам, сразу умолк, и все трое со скрытой тревогой уставились на Элама Харниша, который размашистым шагом входил в комнату.
Он невольно подчеркивал упругую твердость своей походки, походки путника на снежной тропе.
Да ему и в самом деле казалось, что он снова чувствует ее под ногами.
— Здорово, господа, здорово, — проговорил он, словно не замечая гробовой тишины, которой партнеры встретили его появление.
Харниш всем по очереди пожал руку, широко шагая от одного к другому, причем так крепко стискивал их пальцы, что Натаниэл Леттон сморщился от боли.
Потом Харниш бросился в кресло и лениво развалился в нем, притворяясь крайне утомленным.
Кожаный саквояж, который он принес с собой, он небрежно уронил на пол возле кресла.
— Ах, черт меня возьми совсем! Ну и умаялся же сказал он, отдуваясь.
— Красота, как мы их пообчистили!
Ловко, ничего не скажешь!
А мне и невдомек, что к чему в вашей игре, только под самый конец догадался.
На обе лопатки всех положили!
И как они сами нарывались на это, просто диву даешься!
Простодушие, с каким говорил Харниш, медлительность речи, свойственная жителям Запада, несколько успокоили его собеседников.
Не так уж он страшен.
Правда, он сумел проникнуть в кабинет вопреки распоряжению, данному служащим конторы, но ничто не указывало на его намерение устроить скандал или применить силу.
— Что же вы? — весело спросил Харниш. — И доброго слова у вас не найдется для вашего партнера?
Или уж так он вам угодил, что вы малость очумели?
Леттон только хмыкнул в ответ.
Даусет молча ждал, что будет дальше. Леон Гугенхаммер с трудом выдавил из себя несколько слов.
— Вы, несомненно, подняли бучу, — сказал он.
Черные глаза Харниша радостно заблестели.
— Еще бы! — с гордостью воскликнул он.
— И как же мы их надули!
Вот уж не думал, что они так легко попадутся. Я прямо ошалел!
— Ну, а теперь, — продолжал он, прежде чем наступило тягостное молчание, — не мешает нам сделать расчетик.
Я нынче же уезжаю восвояси на этом чертовом «Двадцатом веке».
— Он подтянул к себе саквояж, открыл его и запустил туда обе руки.
— Но помните, ребята, если вам еще раз захочется встряхнуть Уоллстрит, я рад стараться, только шепните словечко.
Мигом явлюсь, с полным моим удовольствием.
Он стал пригоршнями вынимать из саквояжа корешки чековых книжек, квитанции, расписки маклеров.
Сложив все это в кучу на стол, он в последний раз сунул руки в саквояж, тщательно обшарил его и добавил еще несколько застрявших бумажек, потом вытащил из кармана записку и прочел вслух:
— Вот мои расходы — десять миллионов двадцать семь тысяч сорок два доллара шестьдесят восемь центов.
Эту сумму, конечно, нужно вычесть, раньше чем мы начнем делить барыши.
А теперь давайте ваши подсчеты.
Ведь дело-то провернули не маленькое!
Партнеры Харниша переглядывались, лица их выражали крайнее недоумение: либо этот юконец еще глупее, чем они думали, либо он ведет какую-то игру, смысл которой им непонятен.
Натаниэл Леттон, облизнув пересохшие губы, заговорил:
— Видите ли, мистер Харниш, для полного подсчета потребуется несколько часов.
Мистер Ховисон уже приступил к делу.
Мы… хм… как вы сказали, дело провернули большое.
Почему бы нам не побеседовать за общим завтраком?
Я распоряжусь, чтобы контора работала сегодня без обеденного перерыва, так что вы вполне успеете на поезд.
Даусет и Гугенхаммер с почти явным облегчением перевели дух.
Атмосфера несколько разрядилась.
Неуютно было находиться в одной комнате с глазу на глаз с этим похожим на индейца богатырем, которого они ограбили.
И довольно неприятно припоминать многочисленные рассказы о его баснословной силе и бесстрашии.
Если бы только Леттону удалось заговорить ему зубы хоть на две минуты, они успели бы выскочить за дверь кабинета, в тот привычный мир, где можно призвать на помощь полицию, и все обошлось бы благополучно; а Харниш, видимо, поддавался на уговоры.
— Вот это хорошо, — сказал он.
— Мне, конечно, не хочется опаздывать на поезд. И вообще, скажу я вам, господа, для меня большая честь, что вы меня взяли в долю.