Вы сидите тут как ни в чем не бывало и подсчитываете. Вам ясно, как дважды два, что я вас обыграл.
Вы меня знаете, знаете, что я ничего не боюсь.
И вы прикидываете в уме, сколько у вас денег, и отлично понимаете, что из-за этого проигрыша умирать не стоит.
— Рад буду видеть вас на виселице, — ответил Даусет.
— И не надейтесь!
Когда дойдет до дела, вы первым будете на очереди.
Меня-то повесят, но вы этого не увидите.
Вы умрете на месте, а со мной еще суд канителиться будет, понятно?
Вы уже сгниете в земле, и могила ваша травой порастет, и не узнаете вы никогда, повесили меня или нет. А я долго буду радоваться, что вы раньше меня отправились на тот свет.
Харниш умолк, и Леттон спросил каким-то не своим, писклявым голосом: — Не убьете же вы нас, в самом деле?
Харниш покачал головой.
— Себе дороже.
Все вы того не стоите.
Я предпочитаю получить обратно свои деньги.
Да и вы, я думаю, предпочтете вернуть их мне, чем отправиться в мертвецкую.
Наступило долгое молчание.
— Ну так, карты сданы.
Теперь вам ходить.
Можете подумать, но только имейте в виду: если дверь откроется и кто-нибудь из вас, подлецов, даст знать о том, что здесь происходит, буду стрелять без предупреждения.
Ни один из вас не выйдет из этой комнаты, разве только ногами вперед.
За этим последовало заседание, длившееся добрых три часа.
Решающим доводом явился не столько объемистый кольт, сколько уверенность, что Харниш не преминет воспользоваться им.
Ни капитулировавшие партнеры, ни сам Харниш не сомневались в этом.
Он твердо решил либо убить их, либо вернуть свои деньги.
Но собрать одиннадцать миллионов наличными оказалось не так просто, и было много досадных проволочек.
Раз десять в кабинет вызывали мистера Ховисона и старшего бухгалтера.
Как только они появлялись на пороге, Харниш прикрывал газетой пистолет, лежавший у него на коленях, и с самым непринужденным видом принимался скручивать папироску.
Наконец все было готово.
Конторщик принес чемодан из таксомотора, который дожидался внизу, и Харниш, уложив в него банкноты, защелкнул замок.
В дверях он остановился и сказал:
— На прощание я хочу объяснить вам еще кое-что.
Как только я выйду за дверь, ничто не помешает вам действовать; так вот слушайте: во-первых, не вздумайте заявлять в полицию, понятно?
Эти деньги мои, я их у вас не украл.
Если узнается, как вы меня надули и как я вам за это отплатил, не меня, а вас подымут на смех, да так, что вам тошно станет.
Стыдно будет людям на глаза показаться.
Кроме того, если теперь, после того как вы обокрали меня, а я отобрал у вас награбленное, вы захотите еще раз отнять у меня деньги, — будьте покойны, что я подстрелю вас.
Не таким мозглякам, как вы, тягаться со мной, с Время-не-ждет.
Выгорит ваше дело — вам же хуже будет: трех покойников зараз хоронить придется.
Поглядите мне в лицо — как, по-вашему, шучу я или нет?
А все эти корешки и расписки на столе можете себе оставить.
Будьте здоровы.
Как только дверь захлопнулась, Натаниэл Леттон кинулся к телефону, но Даусет удержал его.
— Что вы хотите делать? — спросил Даусет.
— Звонить в полицию.
Это же грабеж.
Я этого не потерплю.
Ни за что не потерплю.
Даусет криво усмехнулся и, подтолкнув своего тощего компаньона к стулу, усадил его на прежнее место.
— Сначала давайте поговорим, — сказал Даусет, и Леон Гугенхаммер горячо поддержал его.
Никто никогда не узнал об этой истории.