Все трое свято хранили тайну.
Молчал и Харниш, хотя вечером, в отдельном купе экспресса «Двадцатый век», развалившись на мягком сиденье и положив ноги в одних носках на кресло, он долго и весело смеялся.
Весь Нью-Йорк ломал голову над этой загадкой, но так и не нашел разумного объяснения.
Кто мог сомневаться в том, что Время-не-ждет обанкротился? А между тем стало известно, что он уже снова появился в Сан-Франциско и, по всей видимости, ничуть не беднее, чем уехал.
Об этом свидетельствовал размах его финансовых операций, в частности борьба за Панама-Мэйл, когда Харниш в стремительной атаке обрушил на Шефтли весь свой капитал и тот вынужден был уступить ему контрольный пакет, а через два месяца Харниш перепродал его Гарриману, сорвав на этом деле огромную прибыль.
ГЛАВА ПЯТАЯ
По возвращении в Сан-Франциско Харниш быстро приобрел еще большую славу. В известном смысле это была дурная слава.
Он внушал страх.
Его называли кровожадным хищником, сущим дьяволом.
Он вел свою игру неумолимо, жестоко, и никто не знал, где и когда он обрушит новый удар.
Главным его козырем была внезапность нападения, он норовил застать противника врасплох; недаром он явился в мир бизнеса с дикого Севера, — мысль его шла непроторенными путями и легко открывала новые способы и приемы борьбы.
А добившись преимущества, он безжалостно приканчивал свою жертву.
«Беспощаден, как краснокожий», — говорили о нем; и это была чистая правда.
С другой стороны, он слыл «честным».
Слово его было так же верно, как подпись на векселе, хотя сам он никому на слово не верил.
Ни о каких «джентльменских соглашениях» он и слышать не хотел, и тот, кто, заключая с ним сделку, ручался своей честью, неизменно нарывался на неприятный разговор.
Впрочем, и Харниш давал слово только в тех случаях, когда мог диктовать свои условия и собеседнику предоставлялся выбор — принять их или уйти ни с чем.
Солидное помещение денег не входило в игру Элама Харниша, — это связало бы его капитал и уменьшило риск.
А его в биржевых операциях увлекал именно азарт, и, чтобы так бесшабашно вести игру, как ему нравилось, деньги всегда должны были быть у него под рукой.
Поэтому он лишь изредка и на короткий срок вкладывал их в какое-нибудь предприятие и постоянно снова и снова пускал в оборот, совершая дерзкие набеги на своих соперников. Поистине это был пират финансовых морей.
Верных пять процентов годового дохода с капитала не удовлетворяли его; рисковать миллионами в ожесточенной, свирепой схватке, поставить на карту все свое состояние и знать, что либо он останется без гроша, либо сорвет пятьдесят или даже сто процентов прибыли, — только в этом он видел радость жизни.
Он никогда не нарушал правил игры, но и пощады не давал никому.
Когда ему удавалось зажать в тиски какого-нибудь финансиста или объединение финансистов, никакие вопли терзаемых не останавливали его.
Напрасно жертвы взывали к нему о жалости.
Он был вольный стрелок и ни с кем из биржевиков не водил дружбы.
Если он вступал с кем-нибудь в сговор, то лишь из чисто деловых соображений и только на время, пока считал это нужным, ничуть не сомневаясь, что любой из его временных союзников при первом удобном случае обманет его или разорит дотла.
Однако, невзирая на такое мнение о своих союзниках, он оставался им верен, — но только до тех пор, пока они сами хранили верность; горе тому, кто пытался изменить Эламу Харнишу!
Биржевики и финансисты Тихоокеанского побережья на всю жизнь запомнили урок, который получили Чарльз Клинкнер и Калифорнийско-Алтамонтский трест.
Клинкнер был председателем правления.
Вместе с Харнишем они разгромили Междугородную корпорацию Сан-Хосе.
Могущественная компания по производству и эксплуатации электрической энергии пришла ей на помощь, и Клинкнер, воспользовавшись этим, в самый разгар решительной битвы переметнулся к неприятелю.
Харниш потерял на этом деле три миллиона, но он довел трест до полного краха, а Клинкнер покончил с собой в тюремной камере.
Харниш не только выпустил из рук Междугородную — этот прорыв фронта стоил ему больших потерь по всей линии.
Люди сведущие говорили, что, пойди он на уступки, многое можно было бы спасти.
Но он добровольно отказался от борьбы с Междугородной корпорацией и с Электрической компанией; по общему мнению, он потерпел крупное поражение, однако он тут же с истинно наполеоновской быстротой и смелостью обрушился на Клинкнера.
Харниш знал, что для Клинкнера это явится полной неожиданностью.
Знал он также и то, что Калифорнийско-Алтамонтский трест — фирма весьма солидная, а в настоящее время очутилась в затруднительном положении только потому, что Клинкнер спекулировал ее капиталом.
Более того, он знал, что через полгода трест будет крепче прежнего стоять на ногах именно благодаря махинациям Клинкнера, — и если бить по тресту, то бить немедля.
Ходили слухи, что Харниш по поводу понесенных им убытков выразился так: «Я не остался в накладе — напротив, я считаю, что сберег не только эту сумму, но гораздо больше.
Это просто страховка на будущее.
Впредь, я думаю, никто уж, имея дело со мной, не станет жульничать».
Жестокость, с какой он действовал, объяснялась прежде всего тем, что он презирал своих партнеров по биржевой игре.
Он считал, что едва один из сотни может сойти за честного человека и любой честный игрок в этой шулерской игре обречен на проигрыш и рано или поздно потерпит крах.
Горький опыт, приобретенный им в Нью-Йорке, открыл ему глаза.
Обманчивые покровы были сорваны с мира бизнеса, и этот мир предстал перед ним во всей наготе.
О жизни общества, о промышленности и коммерции Харниш рассуждал примерно так:
«Организованное общество являет собой не что иное, как грандиозную шулерскую игру.
Существует множество наследственных неудачников, мужчин и женщин; они не столь беспомощны, чтобы держать их в приютах для слабоумных, однако способностей у них хватает только на то, чтобы колоть дрова и таскать воду.
Затем имеются простаки, которые всерьез принимают организованную шулерскую игру, почитают ее и благоговеют перед ней.
Эти люди — легкая добыча для тех, кто не обольщается и трезво смотрит на мир.