Когда открыли карты, у Кернса оказался неполный флеш, а Харниш с торжеством предъявил две десятки.
Но вот наконец в три часа ночи игрокам пошла карта.
Настал вожделенный миг, которого неделями ждут любители покера.
Весть об этом молнией разнеслась по Тиволи.
Зрители затаили дыхание.
Говор у стойки и вокруг печки умолк. И все стали подвигаться к карточному столу.
Игроки за другими столами поднялись со своих мест и тоже подошли. Соседняя комната опустела, и вскоре человек сто с лишним в глубоком молчании тесно обступили покеристов.
Торговаться начали втемную, — ставки росли и росли, а о прикупе никто еще и не думал.
Карты сдал Керне. Луи-француз поставил свою марку в сто долларов.
Кэмбл только ответил, но следующий партнер — Элам Харниш — бросил в котел пятьсот долларов, заметив Макдональду, что надо бы больше, да уж ладно, пусть входит в игру по дешевке.
Макдональд еще раз заглянул в свои карты и выложил тысячу.
Керне после длительного раздумья ответил.
Луи-француз тоже долго колебался, но все-таки решил не выходить из игры и добавил девятьсот долларов.
Столько же нужно было выложить и Кэмблу, чтобы не выйти из игры, но, к удивлению партнеров, он этим не ограничился, а поставил еще тысячу.
— Ну, наконец-то дело в гору пошло, — сказал Харниш, ставя тысячу пятьсот долларов и, в свою очередь, добавляя тысячу, — красотка ждет нас за первым перевалом.
Смотрите, не лопнули бы постромки!
— Уж я-то не отстану, — ответил Макдональд и положил в котел на две тысячи своих марок да сверх того добавил тысячу.
Теперь партнеры уже не сомневались, что у всех большая карта на руках.
Хотя лица их не выдавали волнения, каждый внутренне подобрался.
Все старались держаться естественно, непринужденно, но каждый делал это по-своему: Хэл Кэмбл подчеркивал присущую ему осторожность; Луи-француз выказывал живейший интерес к игре; Макдональд по-прежнему добродушно улыбался всем, хотя улыбка казалась чуть натянутой; Керне был невозмутимо хладнокровен, а Элам Харниш, как всегда, весело смеялся и шутил.
Посредине карточного стола беспорядочной грудой лежали марки — в котле уже было одиннадцать тысяч.
— У меня все марки вышли, — пожаловался Керне.
— Давайте на запись.
— Очень рад, что ты не сдаешься, — одобрительно заметил Макдональд.
— Погоди, я еще не решил.
Тысячу я уже проставил.
А теперь как?
— Теперь либо бросай карты, либо ставь три тысячи. А можешь и выше поднять, пожалуйста!
— Нет уж, спасибо!
Это у тебя, может, четыре туза на руках, а у меня слабовато.
— Керне еще раз заглянул в свои карты.
— Вот что я тебе скажу.
Мак: я все-таки попытаю счастья — выложу три тысячи.
Он пометил сумму на клочке бумаги, подписался и положил бумажку на середину стола.
Слово было за Луи-французом. Все взоры обратились на него.
С минуту он дрожащими пальцами перебирал свои карты, потом сказал:
— Чует мое сердце, что ничего не выйдет.
Черт с ним! — и со вздохом отбросил карты в сторону.
Тогда глаза всех присутствующих — свыше сотни пар — впились в Кэмбла.
— Ну, Джек, жалко мне тебя, я только отвечу, — сказал Кэмбл и выложил две тысячи, но ставки не перекрыл.
Теперь все взгляды устремились на Харниша; он нацарапал что-то на бумажке и пододвинул ее к котлу.
— Имейте в виду, — сказал он. — Здесь не воскресная школа и не благотворительное общество.
Я отвечаю и добавляю еще тысячу.
Слово за тобой. Мак.
Как там твои четыре туза? — За мной дело не станет, — ответил Макдональд. — Вот вам тысяча и ставлю еще одну.
Ну, а ты, Джек? Надеешься на свое счастье?
— Очень даже надеюсь.
— Керне долго перебирал и разглядывал свои карты.
— Из игры я не выйду. Но я хочу, чтобы вы знали: у меня имеется пароход
«Белла», он стоит полных двадцать тысяч, ни на унцию меньше.