Вот почему Голдсуорти нагрел его на пятьдесят тысяч долларов, а Даусет, Леттон и Гугенхаммер пытались нагреть на десять миллионов.
А когда он сам прижал компанию Панама-Мэйл, он поступил точно так же.
Ну что же, заключил он свои размышления, уж лучше грабить грабителей, чем бедных, глупых рабочих.
Так, не имея ни малейшего понятия о философии, Элам Харниш предвосхитил и присвоил себе право на роль сверхчеловека двадцатого столетия.
Он убедился, что за редчайшими исключениями в среде дельцов и финансистов не действует правило «положение обязывает».
Как выразился один остроумный оратор на банкете в клубе Алта-Пасифик:
«У воров есть благородство, и этим они отличаются от честных людей».
Вот то-то и оно.
Именно так.
Эти новоявленные «сверхчеловеки» — просто банда головорезов, имеющих наглость проповедовать своим жертвам кодекс морали, с которым сами не считаются.
Согласно этому кодексу, человеку можно доверять только до тех пор, пока он вынужден держать свое слово. «Не укради» — обязательно только для честных тружеников.
Они же, сверхчеловеки, выше всяких заповедей: им можно красть, и чем крупнее кража, тем большим почетом они пользуются среди своих сообщников.
По мере того как Харниш глубже вникал в игру, картина становилась все отчетливее.
Несмотря на то, что каждый грабитель норовит ограбить другого, шайка хорошо организована.
Она фактически держит в руках весь политический механизм общества, начиная от кандидата в конгресс какого-нибудь захолустного округа и кончая сенатом Соединенных Штатов.
Она издает законы, которые дают ей право на грабеж.
Она осуществляет это право при помощи шерифов, федеральной полиции, местных войск, регулярной армии и судебных органов.
Все идет как по маслу.
Сверхчеловеку некого и нечего опасаться, кроме своего собрата — разбойника.
Народ не в счет.
Это просто быдло; широкие народные массы состоят из существ низшей породы, которых ничего не стоит обвести вокруг пальца.
Грабители дергают за веревочки, а когда ограбление рабочих почему-либо идет недостаточно бойко, они кидаются друг на друга.
Харниш любил философствовать, но философом не был.
За всю свою жизнь он не взял в руки ни одной серьезной книги.
Это был прежде всего человек дела, упрямый и настойчивый, книжная премудрость нисколько не привлекала его.
В той суровой, первобытной стране, где он жил до сих пор, он не нуждался в книгах для понимания жизни; но и здесь, в новых условиях, жизнь представлялась ему такой же простой и понятной.
Он не поддался ее обольщениям и ясно видел, что под внешним лоском она столь же первобытна, как на Юконе.
Люди и там и здесь — из одного теста.
Те же страсти, те же стремления.
Финансовые операции — тот же покер, только в больших масштабах.
Игру ведут люди, у которых есть золото, а золото добывают для них рабочие в обмен на продовольствие и снаряжение.
Он видел, что игра ведется по извечным правилам, и сам участвовал в ней наряду с другими.
Судьбы человечества, безнадежно одурманенного разбойничьей казуистикой, не волновали его: таков естественный порядок вещей.
Он знал тщету человеческих усилий.
На его глазах товарищи умирали у реки Стюарт.
Сотни бывалых золотоискателей ничего не нашли на Бонанзе и Эльдорадо, а пришлые шведы и другие чечако явились на лосиный выгон и наугад застолбили миллионные участки.
Такова жизнь, а жизнь — жестокая штука.
Люди в цивилизованном мире разбойничают, потому что такими создала их природа.
Они грабят так же стихийно, как царапаются кошки, мучает голод, донимает мороз.
И вот Элам Харниш стал преуспевающим дельцом.
Но он не участвовал в обмане рабочих.
К этому у него не лежала душа, а кроме того, такая добыча его не прельщала.
Рабочие уж больно простодушны.
Наживаться на них почти то же, что бить в заповедниках откормленных ручных фазанов, он слышал, что в Англии существует такой вид охоты.
А вот подстеречь грабителей и отнять у них награбленное — это Настоящий спорт.
Тут и риск и азарт, и дело нередко доходит до ожесточеннейших схваток.
Как некогда Робин Гуд, Харниш решил грабить богатых и понемногу благодетельствовать бедных.
Но благодетельствовал он на свой лад.
Страдания миллионов обездоленных не вызывали в нем жалости: что ж, так повелось от века.
Благотворительных учреждений и дельцов от филантропии он знать не хотел.