Но если у него и оставались какие-то последние проблески надежды относительно Дид Мэсон, они все равно исчезли бы, оттесненные грандиозной ожесточенной войной, которую он объявил Компании берегового пароходства и Гавайско-Никарагуанско-Тихоокеанско-Мексиканской пароходной компании.
Харниш и сам не ожидал, что заварится такая каша, и даже он потерял душевное равновесие, когда увидел, какие огромные размеры принимает конфликт и какое множество противоречивых интересов переплелось в нем.
Вся пресса Сан-Франциско обрушилась на Харниша.
Правда, одна-две редакции вначале намекали, что готовы за известную мзду взять его сторону, но он решил, что для таких издержек нет достаточных оснований.
До сих пор газеты всегда писали о нем доброжелательно, чуть иронически расписывая его подвиги; теперь он узнал, на какое коварство и наглость способна враждебная пресса.
Малейшее событие его жизни извлекалось на свет божий и служило предлогом для злобных вымыслов.
Харниш искренне изумлялся той быстроте, с какой все, что он совершил и чего достиг, получило новое толкование.
Из героя Аляски он превратился в аляскинского хулигана, враля, головореза — словом, в отъявленного злодея.
Мало того, самая оголтелая клевета и ложь так и сыпались на него.
Он ни словом не отвечал на эту травлю и только один раз облегчил душу в присутствии нескольких репортеров.
— Можете писать любую пакость, — сказал он.
— В реке я видел вещи пострашнее, чем грязное вранье ваших газет.
И я вас, ребята, не виню… то есть не очень виню.
Что же вам остается делать?
Жить-то надо.
На свете очень много женщин, которые, как вы, продаются ради куска хлеба, потому что ничего другого не умеют.
Кто-нибудь должен делать черную работу.
Вам за это платят, а искать работу почище — на это у вас пороху не хватает.
Социалистическая пресса с радостью подхватила эти слова и распространила их по городу, выпустив десятки тысяч листовок.
А журналисты, задетые за живое, ответили единственным доступным им способом — не жалея типографской краски, разразились площадной бранью.
Травля стала еще ожесточенней.
Газеты, обливая Харниша помоями, уже не брезгали ничем.
Несчастную женщину, покончившую с собой, вытащили из могилы, и тысячи стоп газетной бумаги изводилось на то, чтобы выставить ее напоказ в качестве мученицы и невинной жертвы зверской свирепости Харниша.
Появились солидные, оснащенные статистическими данными статьи, в которых доказывалось, что начало своему богатству он положил ограблением бедных старателей, отнимая у них золотоносные участки, а последним камнем, завершающим здание, явился вероломный обман Гугенхаммеров в сделке с Офиром.
В передовицах его клеймили как врага общества, обладающего культурой и манерами троглодита, как виновника финансовых неурядиц, подрывающих промышленное и коммерческое процветание города, как сугубо опасного анархиста; а в одной передовой статье совершенно серьезно говорилось о том, что виселица была бы полезным уроком для Харниша и ему подобных, и в заключение высказывалось горячее пожелание, чтобы его огромный автомобиль разбился вдребезги вместе со своим хозяином.
Но Харниш, словно могучий медведь, подобравшийся к пчелиному улью, не обращая внимания на укусы, упорно лез за медом.
Он стискивал зубы и ожесточенно отбивал нападения.
Сначала он сражался только против двух пароходных компаний, но мало-помалу оказался в состоянии войны с целым городом, потом с целым штатом и наконец с побережьем целого континента.
Ну что ж, желаете драться — пожалуйста!
Ведь он покинул Клондайк именно ради того, чтобы принять участие в такой азартной игре, какой не знали на Юконе.
Был у него и союзник — ирландец Ларри Хиган, молодой адвокат, который еще не успел создать себе имя и чье своеобразное дарование никто не сумел оценить, пока Харниш не стал пользоваться его услугами, положив ему очень высокое жалованье и сверх того награждая поистине княжескими подарками.
Хиган, унаследовав пылкое воображение и смелость своих кельтских предков, иногда заходил так далеко, что более рассудительному Харнишу приходилось обуздывать его.
Этому Наполеону юриспруденции не хватало чувства меры, и тут-то очень пригодился трезвый ум Харниша.
Действуя в одиночку, ирландец был обречен на провал, но направляемый Харнишем, он на всех парах шел к богатству и славе.
А совесть — и личная и гражданская — обременяла его не более, чем самого Наполеона.
Именно Хиган вел Харниша по лабиринту современной политической игры, рабочего движения, торгового и промышленного законодательства.
Именно Хиган, неистощимый прожектер и выдумщик, открыл Харнишу глаза на баснословные возможности, которые могут быть использованы в войнах двадцатого века; а Харниш, со своей стороны, взвешивая, принимая или отвергая советы Хигана, разрабатывал планы кампаний и давал бой.
Побережье Тихого океана от Пьюджет-Саунда до Панамы бурлило и кипело, весь Сан-Франциско жаждал его крови, — казалось, у могущественных пароходных компаний все шансы на победу.
Никто не сомневался, что рано или поздно Время-не-ждет будет поставлен на колени.
И тут он обрушил удар на пароходства, на Сан-Франциско, на все Тихоокеанское побережье.
Началось с малого.
В Сан-Франциско открылся съезд общества
«Христианский опыт»; в пакгаузе члены девятьсот двадцать седьмого отделения Союза рабочих городского транспорта отказались грузить небольшую партию багажа, принадлежавшего делегатам съезда.
Кое-кому проломили череп, человек двадцать арестовали, и багаж был доставлен по назначению.
Никому и в голову не пришло, что тут действовала ловкая рука Хигана, подкрепленная клондайкским золотом Элама Харниша.
Дело выеденного яйца не стойло — так, по крайней мере, казалось.
Но в защиту транспортников выступил союз возчиков, а их поддержала вся федерация портовых рабочих.
Шаг за шагом ширилась забастовка.
Повара и официанты отказались обслуживать возчиков-штрейкбрехеров и хозяев извозных предприятии.
Служащие боен и мясники отказались работать на рестораны, владельцы которых были против забастовщиков.