А вы толкуете про совесть и гражданский долг.
Бросьте, дорогой мой!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Приобщение к цивилизации не пошло Харнишу на пользу.
Правда, он стал приличнее одеваться, немного пообтесался, речь его стала правильнее.
Он до тонкости постиг самую суть биржевой игры, и никто не умел с большим хладнокровием топтать ногами своих ближних.
Кроме того, он привык к жизненным удобствам, а в жестокой и сложной борьбе с равными ему по силе противниками он отточил свой ум до остроты бритвы.
Но зато в нем появилась несвойственная ему ранее черствость, от былой отзывчивости не осталось и следа.
О духовных благах цивилизации он не знал ничего и даже не подозревал об их существовании.
Он превратился в озлобленного, бессердечного циника.
Могущество и власть оказали на него свое обычное действие.
Крупных эксплуататоров он остерегался, эксплуатируемых простаков презирал и верил только в самого себя.
Это привело к непомерному, противоестественному преклонению перед своим «я»: окружающие не вызывали в нем никаких теплых чувств, более того — он их и за людей не считал; ему оставалось одно — воздвигнуть алтарь своей личности и возносить к ней молитвы.
Харниш изменился не только душой, но и телом; это был уже не тот атлет со стальными мускулами, каким он пришел сюда с Крайнего Севера.
Он слишком мало двигался, слишком много ел, а главное — слишком пристрастился к спиртному.
Мышцы потеряли упругость, и его портной уже не раз деликатно намекал ему на увеличивающийся объем талии.
И в самом деле, Харниш успел отрастить себе изрядное брюшко.
Городская жизнь не пощадила и его лица — сухие, резкие черты расплылись, чуть впалые щеки округлились, под глазами наметились мешки; шея потолстела, и уже ясно обозначались первые складки будущего двойного подбородка.
Исчез прежний аскетический облик, приобретенный в изнурительном труде и нечеловеческих лишениях; он погрубел, обрюзг. Все в нем выдавало человека невоздержанной жизни, себялюбивого и черствого.
И люди, с которыми он теперь общался, были уже сортом пониже.
Игру он вел в одиночку, партнеров своих презирал почти поголовно, либо не понимая их, либо не питая к ним симпатии и, уж конечно, нисколько не завися от них; поэтому он не искал общества людей, с которыми мог бы встречаться хотя бы в клубе Алта-Пасифик.
К тому же в разгар войны с пароходными компаниями, когда дерзновенные набеги Харниша причиняли неисчислимый ущерб всем дельцам, ему было предложено выйти из членов клуба.
Харниша это нисколько не огорчило, даже наоборот, и он с охотой перекочевал в клуб Риверсайд, учрежденный политическими боссами Сан-Франциско и фактически принадлежащий им.
Он признавался себе, что эти люди ему больше по душе: они проще, бесхитростнее и по крайней мере не важничают.
Это откровенные разбойники, они, не таясь, хватают что можно; правда, они неотесанные, у них нет внешнего лоска, зато они не лгут, прикрываясь маской елейной учтивости.
К примеру, старшины клуба Алта-Пасифик просили не разглашать исключение его из числа членов, а сами тотчас же уведомили газеты.
Те, разумеется, на все лады раздували эту сенсацию, но Харниш только посмеивался про себя, однако затаил злобу на кое-кого из членов клуба, и им предстояло в далеком будущем испытать на своей шкуре, что значит попасть в грозные лапы клондайкского миллионера.
Ураганный огонь, который газеты дружно вели по Харнишу, длился несколько месяцев и живого места на нем не оставил.
Послушать репортеров, так вся его его прошлая жизнь была сплошной цепью злодейств и посмертных грехов.
Это превращение у всех на глазах в чудовище беззакония и зла лишало Харниша всякой возможности сблизиться с Дид Мэсон, если бы даже он еще лелеял такую надежду; он был убежден, что она и глядеть на него не захочет, и повысив ей оклад до семидесяти пяти долларов в месяц, он постарался как можно скорее забыть ее.
О прибавке жалованья он сообщил ей через Моррисона. Она поблагодарила Харниша, и на том все кончилось.
Как-то в субботу, чувствуя себя утомленным и подавленным, он подумал, что хорошо бы вырваться из города, и он уступил внезапному побуждению, не подозревая, какое большое влияние эта прогулка окажет на всю его жизнь.
Не желая сознаться самому себе, что его просто потянуло на свежий воздух и невмоготу сидеть в четырех стенах, он придумал предлог для своей поездки в Глен Эллен: нужно посмотреть, что делается на кирпичном заводе, который ему подсунул Голдсуорти.
Переночевав в маленькой гостинице, он в воскресенье утром взял верховую лошадь у местного мясника и выехал из деревни.
До завода было недалеко — он находился в низине, на берегу ручья Сонома.
Впереди, между деревьев, уже показались печи для обжига кирпича, когда Харниш, глянув налево, увидел в полумиле от дороги поросшую лесом гору Сонома и лесистые холмы на ее отлогих склонах.
Деревья на холмах, казалось, призывно кивали ему.
От теплого летнего воздуха, пронизанного солнцем, кружилась голова.
Харниш, сам не замечая этого, с жадностью вдыхал его.
На завод ехать не хотелось; он был сыт по горло всем, что имело отношение к делам, а зеленые холмы манили к себе.
Под ним конь — добрый конь, это сразу чувствуется — не хуже индейских лошадок, на которых он скакал мальчишкой в Восточном Орегоне.
В те времена он недурно ездил верхом, и сейчас лязг лошадиных зубов о мундштук и скрип кожаного седла приятно отдавались у него в ушах.
Решив сначала покататься для своего удовольствия, а на завод заехать потом, он поднялся немного вверх по склону и огляделся, ища, как бы добраться прямиком до горы Сонома.
Свернув с шоссе в первые встретившиеся ворота, он поскакал по проселку между двух изгородей.
На лугах, тянувшихся справа и слева от дороги, высоко стояли кормовые травы, и Харниш с восторгом вдыхал их теплое благоухание.
Впереди то и дело взлетали жаворонки, и повсюду звучали птичьи голоса.
Приглядевшись к дороге, Харниш решил, что по ней когда-то возили глину на ныне бездействующий кирпичный завод.
Значит, он не зря катается, а занимается делом. Успокоив этой мыслью свою совесть, он поехал дальше, до глинища — огромной плеши среди зелени.
Но он не стал задерживаться там, а свернул с дороги налево.
Кругом было пустынно, нигде не виднелось человеческого жилья; после тесноты многолюдного города Харниша радовали простор и тишина.