Здесь за все время ни одного рентабельного месторождения не открылось, хотя ям нарыли видимо-невидимо, а тридцать лет назад даже началось что-то вроде золотой горячки.
На пороге дома появилась худенькая молодая женщина и позвала мужа ужинать.
Взглянув на нее, Харниш подумал, что городская жизнь не годится для нее; потом он заметил нежный румянец на слегка загорелом лице и решил, что жить ей нужно в деревне.
От приглашения к ужину он отказался и поехал в Глен Эллен, небрежно развалившись в седле и мурлыча себе под нос забытые песни.
Он спустился по неровной, извилистой дороге, которая вела через луговины, дубовые рощи, густую чащу мансанитовых кустов, пересеченную просеками.
Харниш жадно вслушивался в крик перепелок, и один раз он засмеялся громко и весело, когда крохотный бурундук, сердито вереща, полез вверх по низенькой насыпи, но не удержался и упал вниз, потом кинулся через дорогу чуть ли не под копытами лошади и, не переставая верещать, вскарабкался на высокий дуб.
В тот день Харниш упорно не желал держаться проторенных дорог; взяв прямиком на Глен Эллен, он наткнулся на ущелье, которое так основательно преградило ему путь, что он рад был смиренно воспользоваться коровьей тропой.
Тропа привела его к бревенчатой хижине.
Двери и окна были раскрыты настежь, на пороге, окруженная котятами, лежала кошка, но дом казался пустым.
Харниш поехал по дорожке, видимо, ведущей к ущелью.
На половине спуска он увидел человеческую фигуру, освещенную лучами заката: навстречу ему шел старик с ведерком, полным пенящегося молока.
Он был без шляпы, и на его румяном лице, обрамленном белоснежными волосами и такой же белоснежной бородой, лежал мирный отблеск уходящего летнего дня.
Харниш подумал, что в жизни своей не видел человеческого лица, которое дышало бы таким безмятежным покоем.
— Сколько тебе лет, дедушка? — спросил он.
— Восемьдесят четыре, — ответил старик.
— Да, сударь мой, восемьдесят четыре, а еще покрепче других буду.
— Значит, хорошо заботишься о своем здоровье, — предположил Харниш.
— Это как сказать.
Никогда не сидел сложа руки.
В пятьдесят первом перебрался сюда с Востока на паре волов. Воевал по дороге с индейцами.
А я уже был отцом семерых детей.
Мне тогда было столько лет, сколько тебе сейчас, или около того.
— А тебе здесь не скучно одному?
Старик перехватил ведерко другой рукой и задумался.
— Как когда, — ответил он с расстановкой.
— Думается, я только один раз заскучал, когда старуха моя померла.
Есть люди, которым скучно и одиноко там, где много народу. Вот и я такой.
Я скучаю только, когда побываю в Сан-Франциско.
Но теперь я туда больше не езжу — спасибо, хватит с меня.
Мне и здесь хорошо.
Я в этой долине живу с пятьдесят четвертого года — одним из первых поселился здесь после испанцев.
Харниш тронул лошадь и сказал на прощание:
— Спокойной ночи, дедушка.
Держись.
Ты переплюнул всех молодых, а скольких ты пережил — и не сосчитать.
Старик усмехнулся, а Харниш поехал дальше; на душе у него было удивительно спокойно, он был доволен и собой и всем миром.
Казалось, радостное удовлетворение, которое он когда-то испытывал на снежной тропе и стоянках Юкона, снова вернулось к нему.
Перед ним неотступно стоял образ старика пионера, поднимающегося по тропинке в лучах заката.
Подумать только! Восемьдесят четыре года — и какой молодец!
У Харниша мелькнула мысль: не последовать ли примеру старика? Но тут же он вспомнил о своей игре в Сан-Франциско и запретил себе думать об этом.
— Все равно, — решил он, — к старости, когда я выйду из игры, поселюсь в какой-нибудь глуши, вроде этой, и пошлю город ко всем чертям.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В понедельник Харниш не вернулся в город; вместо этого он еще на один день взял у мясника лошадь и пересек долину, чтобы обследовать брошенную шахту.
Здесь местность была суше и каменистей, чем там, где он побывал накануне, а все склоны так густо поросли карликовым дубом, что проехать верхом оказалось невозможно.
Но в каньонах было много воды и росли великолепные деревья.
Шахта явно была брошена владельцами, и все же он потратил добрых полчаса, чтобы облазить ее со всех сторон.
До того, как он отправился на Аляску, ему приходилось разрабатывать залежи кварца, и он радовался тому, что не забыл этой науки.
Для него история старой шахты была ясна как на ладони: разведка указала место на склоне горы, где предполагали месторождение золота; прорубили штольню; но месяца через три деньги кончились, старатели ушли искать заработков; потом вернулись, опять принялись за поиски, — золото все манило их, уходя дальше и дальше вглубь; так продолжалось несколько лет, и, наконец потеряв надежду, старатели покинули разработку.
Их, наверное, давно нет в живых, подумал Харниш, поворачиваясь в седле, чтобы еще раз взглянуть на груды отвалов и темный вход в шахту по ту сторону ущелья.
Как и накануне, он блуждал по лесу без всякой цели, гнал лошадь по коровьим тропам, взбирался на горные вершины.