Наткнувшись на поднимающийся в гору проселок, он проехал по нему несколько миль и очутился в узкой, окруженной горами долине, на крутых склонах были разбиты виноградники, видимо, принадлежащие десятку бедных фермеров.
За виноградниками дорога круто подымалась вверх.
Густой чапарраль покрывал склоны, а в каждом ущелье росли гигантские пихты, дикий овес и цветы.
Через полчаса он выехал на открытое место, почти у самой вершины.
Там и сям, видимо, в зависимости от крутизны и плодородия почвы, раскинулись виноградники.
Харниш понял, что здесь шла ожесточенная борьба с природой; судя по многим признакам, перевес был на ее стороне; Харниш отметил и чапарраль, захватывающий расчищенные места, и засохшие, неподрезанные лозы, и невыполотый сорняк, и ветхие изгороди, тщетно пытающиеся устоять.
Дорога, по которой ехал Харниш, вскоре уперлась в фермерский домик, окруженный надворными строениями.
За домом тянулись непроходимые заросли.
Увидев во дворе старуху, раскидывающую навоз, Харниш осадил лошадь у забора.
— Добрый день, бабка, — сказал он. — Что же ты сама надрываешься? Или мужчин в доме нет?
Старуха выпрямилась, подтянула юбку и, опираясь на вилы, приветливо посмотрела на Харниша.
Он увидел ее руки — по-мужски натруженные, узловатые, загорелые, с широкими суставами; обута она была в грубые мужские башмаки на босу ногу.
— Нету мужчин, — ответила старуха.
— Как это ты сюда забрался? Откуда тебя бог принес?
Может, зайдешь, стаканчик вина выпьешь?
Она повела его в просторный сарай, шагая тяжело, но уверенно и твердо, как шагают мужчины, работающие на земле. Харниш разглядел ручной давильный пресс и прочие нехитрые принадлежности виноделия.
Старуха объяснила, что везти виноград на заводы, расположенные в долине, слишком далеко, да и дорога плохая. Вот им и приходится самим делать вино.
«Им» — это значило самой старухе и ее дочери, сорокалетней вдове.
Когда внучек был еще дома, жилось много легче. Но он умер, — уехал на Филиппины воевать с дикарями и погиб там в бою.
Харниш выпил полный стакан превосходного рислинга, поговорил немного со старухой и попросил еще стакан.
Да, живется трудно, можно сказать, впроголодь.
Земля здесь казенная; они с мужем взяли ее в пятьдесят седьмом, расчистили, обрабатывали вдвоем до самой его смерти. А потом она работала одна.
Труда много, а толку мало. Но что будешь делать?
Винный трест сбивает цены.
Куда идет рислинг?
Она сдает его на железную дорогу в долине, по двадцать два цента за галлон.
А везти-то как далеко!
Туда и обратно — целый день уходит.
Вот нынче дочь поехала.
Харниш знал, что в ресторанах за рислинг похуже этого дерут по полтора-два доллара за кварту; а старухе платят двадцать два цента за галлон.
В этом и состоит игра.
Старуха принадлежит к разряду глупых, обездоленных, как до нее принадлежали ее отцы и деды; это они трудятся, они гонят воловьи упряжки через прерии, расчищают земли, поднимают целину, работают день-деньской не покладая рук, платят налоги, провожают своих сыновей и внуков на войну — умирать за отечество, которое так трогательно заботится о них, что им предоставляется право сбывать свое вино по двадцать два цента за галлон.
А это же вино подают ему в гостинице св. Франциска по два доллара за кварту — то есть восемь долларов за галлон.
Вот то-то оно и есть.
Между ценой на вино, которое делает эта старуха в горах, возясь со своим ручным прессом, и ценой, которую он платит за вино в гостинице, — разница в семь долларов и семьдесят восемь центов.
Эта разница приходится на долю лощеных городских бандитов, затесавшихся между ним и старухой.
А есть еще целая орда грабителей, и каждый старается урвать себе кусок пожирнее.
Называется это — железнодорожный транспорт, финансовая политика, банковское дело, оптовая торговля, недвижимость, и прочее, и прочее. Но, как ни называй, орда свое получает, а старухе достаются объедки — двадцать два цента.
«Ну что ж, — со вздохом подумал Харниш, — дураки родятся каждую минуту, и некого тут винить: игра есть игра, не могут же все выигрывать; но только дуракам от этого не легче».
— Сколько же тебе лет, бабка? — спросил он.
— Да в январе семьдесят девять сравняется.
— Небось, всю жизнь работала?
— С семи лет.
Жила в людях в штате Мичиган, пока не выросла.
Потом вышла замуж. И работы все прибавлялось и прибавлялось.
— А когда же отдыхать будешь?
Старуха посмотрела на него, но ничего не ответила, решив, очевидно, что это просто шутка.
— В бога веруешь?
Она утвердительно кивнула.
— Тогда все тебе воздастся, — сказал он; но в глубине души он не возлагал больших надежд на бога, который допускает, чтобы каждую минуту рождались дураки, и терпит шулерскую игру, затеянную для их ограбления — от колыбели до могилы.