Я разорялся на них, а здоровье мое все ухудшалось.
Болезнь моя имела две причины: — во-первых, я родился слабосильным, вовторых, я вел ненормальный образ жизни — слишком много работал, к тому же работа была ответственная и напряженная.
Я занимал должность заведующего редакцией «Таймс-Трибюн»…
Харниш мысленно ахнул: «Таймс-Трибюн» уже много лет считалась самой крупной и влиятельной газетой Сан-Франциско.
— … и такая работа оказалась мне не под силу.
Организм не выдержал, и в первую очередь сдали нервы.
Мне приходилось подхлестывать себя виски, а это еще пуще расшатывало нервы, да вдобавок еда в клубах и ресторанах… Болезнь моя заключалась в том, что я жил не так, как нужно.
Фергюсон пожал плечами и запыхтел трубкой.
— Так вот, врачи отказались от меня, а я отказался от них — и ушел на покой.
Это было пятнадцать лет тому назад.
Еще студентом я приезжал в эти края на каникулы — охотиться. И как стало мне совсем худо, меня опять потянуло на лоно природы.
Я все бросил, решительно все, и поселился здесь, в долине Сонома, — на языке индейцев это значит Лунная долина.
Первый год я прожил в сарайчике, потом выстроил дом и перевез сюда свои книги.
Раньше я и понятия не имел, что такое счастье, здоровье.
А теперь — посмотрите на меня и посмейте сказать, что мне сорок семь лет.
— Больше сорока вам никак нельзя дать, — искренне сказал Харниш.
— А пятнадцать лет тому назад я выглядел шестидесятилетним стариком.
Беседа продолжалась, и Харниш начал понимать, что на жизнь можно смотреть совсем иначе, чем он смотрел на нее до сих пор.
Вот перед ним человек, не озлобленный и не разочарованный, который смеется над горожанами и считает, что они сумасшедшие; он не гонится за деньгами, и жажда власти давно умерла в нем.
О дружественных чувствах горожан он высказывался весьма недвусмысленно:
— Что они сделали, все друзья-приятели, с которыми я бог знает сколько лет встречался в клубах? Ведь, бывало, нас водой не разольешь.
Я никому из них не был должен, и когда я уехал, хоть бы один строчку прислал, спросил бы: ну, как ты там, не нужно ли тебе чего?
С месяц они друг друга спрашивали:
«Куда это Фергюсон девался?»
Потом забыли и вспоминать не стали.
А ведь они отлично знали, что никаких доходов, кроме жалованья, у меня не было и что я всегда забирал деньги вперед.
— А как же вы сейчас живете?
Вам ведь нужны наличные деньги на одежду, на журналы…
— Я немного работаю — когда недельку, когда месяц. Весной пашу, осенью виноград снимаю, а летом всегда находится дело у фермеров.
Мне не много нужно, поэтому и работаю я немного.
А вообще я больше копаюсь на своем участке.
Я мог бы кое-что писать для журналов и газет, но я предпочитаю пахать землю и собирать виноград.
Поглядите на меня, и вы поймете, почему.
Я стал твердым, как кремень.
И мне нравится такая работа.
Но скажу вам прямо, к ней надо привыкнуть.
Хорошо, если можешь целый божий день собирать виноград и вечером, возвращаясь домой, не валиться с ног от усталости, а чувствовать только приятное утомление.
Вот этот камин… Я тогда был кисляй, малокровный, расслабленный алкоголик, не храбрее и не сильнее кролика. Я и сейчас удивляюсь, как у меня не было разрыва сердца и спина не сломалась, когда я таскал эти глыбы.
Но я выдержал, — я заставил свое тело работать так, как ему предназначено природой, вместо того чтобы сидеть, согнувшись, за письменным столом и накачиваться виски… Ну, и вот вам результат: я поздоровел, а камин вышел на славу. Верно?
А теперь расскажите мне про Клондайк и как вы перевернули вверх дном Сан-Франциско своим последним набегом на биржу.
Вы вояка хоть куда, и даже нравитесь мне, хотя, трезво рассуждая, вы такой же сумасшедший, как все.
Жажда власти!
Это страшная болезнь.
Почему вы не остались на Клондайке?
А почему бы вам не плюнуть на все и не жить естественной жизнью, как я, например?
Видите, я тоже умею задавать вопросы.
Теперь вы рассказывайте, а я буду слушать.
Только в десять часов вечера Харниш распрощался с Фергюсоном.
Он ехал верхом под звездным небом и спрашивал себя: не купить ли ему ранчо на противоположном склоне долины?
Он и не помышлял о том, чтобы там поселиться, — азарт приковывал его к СанФранциско.