А вдруг это Дид?
Он повернул коня и шагом поехал обратно.
Если это она, решил он, значит, он рожден для счастья, ибо встреча не могла произойти при более благоприятных обстоятельствах.
Они поедут одной дорогой, в том же направлении, лошадь ее идет таким аллюром, что она нагонит его как раз в том месте, где крутой подъем заставит обоих ехать шагом.
И хочешь не хочешь, а ей придется конь о конь с ним подняться в гору; а по ту сторону перевала такой же крутой спуск — и опять они поедут шагом.
Стук копыт приближался, но Харниш не поворачивал головы, пока не услышал, что лошадь пошла шагом.
Тогда он глянул через плечо.
Это была Дид.
Они мгновенно узнали друг друга, и на ее лице отразилось удивление.
Он слегка повернул Боба и подождал, пока она поравняется с ним. Что могло быть естественней этого? А потом, когда они съехались, разве само собой не разумелось, что они вместе начнут взбираться наверх!
Харниш с трудом подавил вздох облегчения.
Дело сделано, и как просто все вышло: они поздоровались и поехали рядом, а впереди у них еще мили и мили пути.
От него не укрылось, что Дид сначала посмотрела на его лошадь и только потом на него.
— Какой красавец! — воскликнула она, бросив взгляд на Боба; глаза ее вспыхнули, лицо просияло, и Харнишу с трудом верилось, что перед ним та же женщина, которую он привык видеть сдержанной, со строго официальным выражением лица.
— Вот не знала, что вы ездите верхом, — с первых же слов заметила она.
— Я думала, вы признаете только автомобиль.
— Я совсем недавно начал ездить, — ответил он.
— В последнее время я стал полнеть, надо как-то сгонять жир.
Она посмотрела на него сбоку, одним взглядом охватив его с головы до пят, включая седло и поводья.
— Но вы и раньше ездили верхом, — сказала она.
«Глаз у нее наметанный на лошадей и на все, что их касается», — подумал он.
— Ездил, но это было очень давно.
Мальчишкой, в Восточном Орегоне, я, бывало, удирал из лагеря и загонял скот, объезжал лошадей. Тогда я считал себя первоклассным наездником.
Так, к величайшей радости Харниша, между ними завязалась беседа по интересующему обоих предмету.
Он рассказал ей про фокусы Боба и какой он придумал способ, чтобы вымуштровать его; она подтвердила, что лошадь нужно держать в строгости, даже если очень любишь ее.
Вот ее кобыла, Маб, — она уже восемь лет у нее — вначале пришлось отучать ее от дурной привычки бить ногой в перегородку стойла.
Бедной Маб очень доставалось, но она излечилась от этого.
— Вы-то много ездили верхом, — заметил Харниш.
— Знаете, я даже не помню, когда я в первый раз села на лошадь, — сказала Дид.
— Я выросла на ранчо, и меня никак нельзя было оторвать от лошадей.
Должно быть, я от рождения любила их.
В шесть лет у меня был собственный пони, а в восемь я уже могла целый день не слезать с седла, наравне с папой.
Когда мне минуло одиннадцать, папа взял меня с собой на охоту, бить оленей.
Я просто не знаю, что бы я делала без лошади.
Я терпеть не могу сидеть в четырех стенах; и не будь Маб, я давно бы заболела и умерла.
— Вы любите деревню? — спросил он и впервые заметил, что глаза у нее не всегда только серые.
— И ненавижу город, — ответила она.
— Но в деревне женщина не может заработать кусок хлеба, поэтому я довольствуюсь прогулками за город, так же как моя кобыла.
А потом она еще рассказывала о том, как жила на ранчо, когда жив был отец.
Харниш ликовал в душе.
Вот они и разговорились; уже добрых полчаса они вместе, а разговор ни разу не оборвался.
— Мы с вами почти что земляки, — сказал он.
— Я вырос в Восточном Орегоне, а оттуда до Сискийу не так уж далеко.
Он тут же спохватился и прикусил язык, но было поздно.
— Откуда вы знаете, что я из Сискийу? — живо спросила она.
— Я вам этого никогда не говорила.
— Не помню, — уклончиво ответил он.
— От кого-то я слышал, что вы из тех краев.
Но тут, очень кстати, бесшумной тенью на дорогу выскочил Волк, кобыла Дид Мэсон шарахнулась в сторону, и они заговорили об аляскинских ездовых собаках, а потом опять о лошадях.
И всю дорогу вверх до перевала, а потом вниз они проговорили об этом.