Харниш верхом на кобыле поскакал вслед.
Он увидел, как Дид быстро остановила Боба, ударила его поводьями по шее и, крепко вонзив левую шпору, погнала обратно.
— Держите хлыст наготове, дайте ему по носу! — крикнул Харниш.
Но Боб снова опередил ее и опять повернул. На этот раз ей хоть и с трудом, а удалось избежать унизительной позы — она не ухватилась за его шею.
Заставив Боба сменить галоп на приплясывающий шаг и энергично действуя шпорой, она повернула его.
Обращалась она с лошадью по-мужски, решительно и сурово.
И Харниш уже не ждал, как в первую минуту, что Дид откажется от своей затеи.
Глядя, как она воюет с Бобом, он начал догадываться о некоторых чертах ее характера.
Да и достаточно было одного взгляда на ее упрямо сжатые губы и серые глаза, выражавшие едва уловимое недовольство собой, чтобы понять, какова она.
Харниш не помогал ей, не давал советов — он только с восторгом глядел на нее, предвкушая урок, который получит Боб за свои проказы.
И Боб получил чувствительный урок при первом же повороте или, вернее, попытке повернуть вспять, ибо не успел он сделать и четверти круга, как хлыст стукнул его по носу — и он сразу же, растерявшись от неожиданности и от боли, опустил чуть приподнятые передние ноги.
— Здорово! — возликовал Харниш.
— Еще разок или два, и он поймет.
Он умница, понимает, с кем можно ломаться, а с кем нельзя.
Боб сделал еще одну попытку.
Но на этот раз удар по носу сдвоенным хлыстом остановил его в самом начале и заставил опустить ноги.
И не прибегая ни к поводьям, ни к шпорам, только грозя хлыстом, Дид выровняла Боба.
Она с торжеством посмотрела на Харниша.
— Можно мне проездить его? — попросила она.
Харниш кивнул в знак согласия, и она умчалась.
Он следил за ней глазами, пока она не скрылась за изгибом дороги, и потом с нетерпением ждал, когда она снова появится.
Как она ездит верхом!
Золото, а не девушка! Вот это жена для настоящего мужчины!
Рядом с ней все другие женщины кажутся какими-то плюгавыми.
И подумать только, что день-деньской она сидит за машинкой.
Разве ей место в конторе?
Ей надо быть замужем, ничего не делать, ходить в шелку и бархате, осыпанной с ног до головы бриллиантами (таковы были несколько дикарские понятия Харниша о том, что приличествует горячо любимой супруге), иметь своих лошадей, собак и все такое… «Ну что ж, мистер Время-не-ждет, посмотрим, может, мы с вами тут что-нибудь обмозгуем», — прошептал он про себя; вслух же он сказал:
— Вы молодец, мисс Мэсон, просто молодец!
Нет той лошади, которая была бы слишком хороша для вас. Никогда не думал, что женщина может так ездить верхом.
Нет, нет, не слезайте, мы поедем потихоньку до карьера.
— Он засмеялся.
— Боб-то даже чуть-чуть застонал, когда вы стукнули его, вот в самый последний раз.
Вы слышали?
А как он вдруг уперся ногами в землю, будто наткнулся на каменную стену.
Смекалки у него хватает, теперь ему известно, что эта стена всегда будет перед ним, как только он начнет дурить.
Когда вечером они расстались у ворот, где начиналась дорога на Беркли, он свернул к роще и, притаившись за деревьями, смотрел ей вслед, пока она не скрылась из глаз.
Потом он поехал в сторону Окленда и, смущенно усмехаясь, пробормотал сквозь зубы:
— Ну, теперь дело за мной. Придется купить этот чертов карьер.
Иначе как я объясню ей, зачем я шляюсь по этим горам?
Но надобность в этой покупке на время отпала, ибо ближайшее воскресенье он провел в одиночестве.
Дид Мэсон не выехала на дорогу из Беркли; то же повторилось и через неделю.
Харниш был вне себя от тоски и досады, но в конторе и виду не подавал.
Он не замечал никакой перемены в Дид и сам старался держаться с ней по-прежнему.
Занятия в конторе шли своим заведенным порядком, но теперь Харниша этот порядок доводил до бешенства.
Все существо его восставало против правила, которое запрещает человеку вести себя со своей стенографисткой так, как любому мужчине разрешено вести себя с любой женщиной.
«На кой черт тогда миллионы?» — вопросил он однажды, обращаясь к календарю на письменном столе, после того как Дид, кончив стенографировать, вышла из кабинета.
К концу третьей недели, предчувствуя, что его ждет еще одно тоскливое воскресенье, Харниш не выдержал и заговорил с ней.
Со свойственной ему прямотой и стремительностью он без обиняков приступил к делу. Когда Дид, кончив работу, собирала свои блокноты и карандаши, он сказал:
— Подождите минуточку, мисс Мэсон. Надеюсь, вы не обидитесь, если я честно скажу, что у меня на душе.
Я всегда считал вас девушкой умной, и, думается мне, вы не рассердитесь на мои слова.