Вы давно работаете в моей конторе, уже несколько лет. И вы знаете, я всегда обращался с вами по-хорошему, по-честному.
Я ни разу, как говорится, не позволил себе чего-нибудь.
Именно оттого, что вы у меня служите, я… я очень остерегался, больше, чем если бы вы у меня не служили… ну, вы понимаете.
Но ведь я все-таки живой человек.
Я очень одинок… только не подумайте, что я говорю это, чтобы разжалобить вас.
Просто я хочу объяснить вам, чем для меня были наши две прогулки.
А теперь позвольте мне спросить вас, почему вы не катались ни в прошлое, ни в позапрошлое воскресенье?
Он умолк, дожидаясь ее ответа. Ему было очень неловко, его бросило в жар, испарина бусинками выступила на лбу.
Она не сразу ответила, и он, подойдя к окну, приподнял стекло повыше.
— Я каталась, — сказала она, — но в другой стороне.
— Почему не… — Он оборвал на полуслове, не зная, как закончить вопрос.
— Скажите мне прямо, в чем дело, так же, как сказал я.
Почему вы не поехали в Пиедмонтские горы?
Я повсюду искал вас.
— Вот именно потому.
— Она с улыбкой посмотрела ему прямо в глаза, потом потупилась.
— Вы же сами понимаете, мистер Харниш.
Он уныло покачал головой.
— И понимаю и нет.
Не привык я еще ко всяким городским выкрутасам.
Я знаю, что есть вещи, которых делать нельзя. Ну и пусть, пока мне не хочется их делать.
— А когда хочется? — быстро спросила она.
— Тогда я их делаю.
— На его лице с плотно сжатыми губами мелькнуло жесткое, упрямое выражение, но он тут же поспешил оговориться: — Не всегда, конечно.
Но если ничего плохого не делаешь, никому не вредишь — вот как наши прогулки, — то это уж просто чепуха.
Она медлила с ответом, вертя в руках карандаш, видимо, обдумывая, что ему сказать. Он молча ждал.
— Наши прогулки, — начала она, — могут вызвать нарекания.
Подумайте сами.
Вы же знаете, как люди рассуждают.
Вы — мистер Харниш, миллионер…
— Биржевой игрок, — с горечью добавил он.
Она кивнула, соглашаясь с этим нелестным определением, и продолжала:
— Я стенографистка в вашей конторе…
— Вы в тысячу раз лучше меня, — попытался он прервать ее, но она не дала ему договорить.
— Я не это хочу сказать.
Все очень просто и ясно, и таких случаев сколько угодно.
Я ваша служащая.
И дело не в том, что думаете вы или я, а в том, что подумают о нас.
И мне незачем объяснять вам.
Вы сами отлично это понимаете.
Она говорила бесстрастным, деловитым тоном, но от Харниша не укрылось, что щеки у нее горят лихорадочным румянцем и что она немного задыхается от волнения.
— Очень сожалею, что напугал вас и вы из-за меня бросили любимые места для прогулок, — невпопад проговорил он.
— Вовсе вы меня не напугали, — с живостью возразила она.
— Я не школьница.
Я давно уже сама о себе забочусь и никакого страха не испытываю.
Мы с вами провели два воскресенья, и могу вас заверить, что я не боялась ни вас, ни Боба.
Не об этом речь.
Я отлично могу сама о себе позаботиться. Но люди непременно тоже хотят проявить заботу, вот в чем беда!
Что скажут люди обо мне, если я каждое воскресенье буду кататься по горам с моим патроном?
Это нелепо — и все же это так.