Черное — это черное, коричневое — коричневое, а когда коричневый цвет переходит в желтое — это уже желтый цвет, а не коричневый.
Пурпурный он всегда воспринимал как кроваво-красный, но Дид объяснила ему, что он ошибается.
Однажды, когда они очутились на высоком гребне, где огненные маки, покачиваемые ветром, достигали коленей лошадей, Дид так и застыла на месте, потрясенная открывшимся перед ними видом.
Она насчитала семь планов, и Харниш, который всю свою жизнь смотрел на самые разнообразные пейзажи, впервые узнал, что такое «план» в живописи.
После этого он стал более зрячими глазами приглядываться к лику земли и сам научился постигать красоту горных кряжей, которые сомкнутыми рядами высились вокруг, и лиловой дымки летнего вечера, дремлющей в складках далеких гор.
Но сквозь все это золотой нитью проходила любовь.
Сначала он довольствовался воскресными прогулками и чисто приятельскими отношениями, установившимися между ним и Дид, но с каждым днем его все сильнее влекло к ней.
Чем ближе он узнавал ее, тем больше находил в ней достоинств.
Если бы она держалась неприступно и высокомерно или жеманилась, заигрывала с ним, все было бы иначе.
Но его пленяли в ней именно простота, непосредственность, умение быть хорошим товарищем.
Этого он не предвидел.
Так он еще никогда не смотрел на женщин.
Игрушка, хищница, жена и продолжательница рода — только в этих обличьях он представлял себе женщину, только такой мыслил ее.
Но женщина — друг и товарищ, какой оказалась Дид, повергала его в изумление.
Он открывал в ней все новые совершенства, и любовь его разгоралась все жарче и уже помимо его воли прорывалась в ласковом звуке голоса, вспыхивала в устремленных на нее глазах.
Дид отлично все это видела, но, подобно многим женщинам, думала, что можно играть с огнем и все же избежать пожара.
— Скоро настанет зима, — сказала она однажды со вздохом сожаления, но не без лукавства, — и тогда конец прогулкам верхом.
— Но я должен и зимой встречаться с вами!
— Она покачала головой.
— Нам очень хорошо, когда мы вместе, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, — и я не забыла ваших смешных рассуждении о цели нашего знакомства. Но это ни к чему не приведет.
Я слишком хорошо себя знаю. Уверяю вас, я не ошибаюсь.
Она говорила очень серьезно, даже участливо, явно стараясь смягчить удар, и по-прежнему без смущения смотрела ему в лицо; но в глазах ее мерцал золотистый свет, за которым Харниш угадывал сокровенные тайны женского сердца, — и теперь он уже не страшился их.
— Я, кажется, веду себя примерно, — заговорил он.
— Думаю, вы согласитесь со мной.
Должен вам сказать, что мне это нелегко дается — Посудите сами.
Ни разу я не обмолвился и словом о моей любви, а вы знаете, что я люблю вас.
Это не пустяки для человека, который привык все делать по-своему.
Я вообще не из тех, кто любит мешкать. Посмотрели бы вы на меня в пути.
Сам господь бог не догнал бы меня на снежной тропе.
Но с вами я не тороплюсь.
Из этого вы можете понять, как сильно я вас люблю.
Конечно, я хочу, чтобы вы стали моей женой.
А говорил я вам об этом?
Ни разу ни слова не сказал.
Молчал и вел себя примерно, хоть и тошно мне было молчать.
Я не просил вас выйти за меня замуж.
И сейчас не прошу.
Не потому, что я сомневаюсь.
Лучше вас мне не найти, это я верно знаю.
Но я-то вам подхожу?
Можете вы это решить? Или вы еще слишком мало меня знаете?
— Он пожал плечами.
— Это мне неизвестно, а рисковать я не намерен.
Мне нужно знать наверное, думаете ли вы, что могли бы ужиться со мной или нет. Потому-то я и тяну и не иду ва-банк.
Не хочу играть втемную.
Так еще никто не объяснялся Дид в любви.
Да и по наслышке она не знала ничего подобного.
Больше всего его поразил ее рассудительный тон, каким говорил Харниш, но она тут же вспомнила, как у него дрожала рука во время их первого разговора в конторе, с какой нежностью он смотрел на нее и сегодня и во все предыдущие дни и как ласково звучал его голос.
Вспомнила она и слова, как-то сказанные им:
«Вы, может, не знаете, что такое терпение». А потом он рассказал ей, как стрелял белок из дробовика, когда они с Дэвисом умирали с голоду на реке Стюарт.