— Так что, сами видите, — настаивал Харниш, — мы должны встречаться с вами зимой.
Чтобы все было по-честному. Я думаю, вы еще не решили…
— Вы ошибаетесь, — прервала его Дид.
— Я никогда не позволю себе полюбить вас.
Счастья я с вами не найду.
Вы мне нравитесь, мистер Харниш, я не отрицаю, но больше этого ничего быть не может.
— Это потому, что вам не нравится, как я живу, — возразил он, подразумевая кутежи и пьянство в разгульной компании, которые так любили расписывать газеты; он выжидательно посмотрел на нее — постесняется она признать, что ей это известно или нет?
Но она ответила прямо, без обиняков:
— Да, не нравится.
— Я и сам знаю, что иногда хватал через край, — вот о чем в газетах писали, — начал он, пытаясь оправдаться, — и я признаю, что приятели, с которыми я катался, — народ довольно буйный…
— Я не о кутежах говорю, — перебила она его, — хотя и о них мне известно, и не могу сказать, чтобы мне это было по душе.
Я имею в виду вашу жизнь вообще, ваш бизнес.
Есть женщины, которые охотно вышли бы за такого человека, как вы, и жили бы счастливо. Но это не для меня.
И чем сильнее я любила бы такого человека, тем несчастнее была бы.
Я и сама страдала бы и его сделала бы несчастным.
Я совершила бы ошибку, и он совершил бы ошибку; но он легче перенес бы это, потому что у него остался бы его бизнес.
— Бизнес! — воскликнул Харниш.
— А что плохого в моем бизнесе?
Я веду честную игру, без всякого надувательства, а этого нельзя сказать почти ни про кого из дельцов, будь то заправила крупной корпорации или хозяин мелочной лавочки, обвешивающий покупателя.
Я играю по правилам, и мне не нужно ни врать, ни мошенничать, ни обманывать.
Дид, втайне радуясь, что разговор принял другой оборот, воспользовалась случаем, чтобы высказать Харнишу свое мнение.
— В древней Греции, — начала она наставительным тоном, — хорошим гражданином слыл тот, кто строил дома, сажал деревья… — Она не докончила цитаты и сразу перешла к выводам: — Сколько домов вы построили?
Сколько деревьев посадили?
Он неопределенно мотнул головой, так как не понял, куда она клонит.
— Например, — продолжала она, — в позапрошлую зиму вы скупили весь уголь…
— Только местный, — усмехнулся он.
— Я тогда воспользовался нехваткой транспорта и забастовкой в Британской Колумбии.
— Но сами-то вы этот уголь не добывали?
А вы подняли цену на четыре доллара с тонны и нажили большие деньги.
Это вы называете бизнесом.
Вы заставили бедняков платить за уголь дороже.
Вы говорите, что играете честно, а на самом деле вы залезли к ним в карман и обобрали их.
Я это знаю по опыту.
У меня в Беркли комната отапливается камином.
И вместо одиннадцати долларов за тонну угля я в ту зиму заплатила пятнадцать.
Вы украли у меня четыре доллара.
Меня вы этим не разорили.
Но есть тысячи бедняков, которым пришлось туго.
По-вашему, может быть, это законная спекуляция, а по-моему, это — чистое воровство.
Харниша ее слова не смутили.
Ничего нового она ему не сказала.
Он вспомнил старуху, которая продавала свое вино в горах Сонома и так же, как миллионы других обездоленных, была предназначена к тому, чтобы ее грабили.
— Вот что я вам скажу, мисс Мэсон: отчасти вы правы, это я признаю.
Но вы давно знаете все мои дела, и вам отлично известно, что не в моих привычках грабить бедняков.
Я воюю с богачами.
Они моя дичь.
Они грабят бедных, а я граблю их.
Это дело с углем вышло случайно.
Я не бедных хотел прижать, а крупных воротил, и я прижал их.
Бедняки нечаянно попали в драку, и им досталось, только и всего.