И что же?
Все для меня: и автомобили, и дорогие рестораны, и мягкая постель.
Пункт второй: грабить вполовину, как железные дороги, которые везут хлеб фермера на рынок, или грабить начисто, как я граблю грабителей, — невелика разница.
Да и грабить вполовину мне не подходит.
В такой игре скоро не разбогатеешь.
— А зачем вам богатеть? — спросила Дид.
— У вас и так куча денег.
Все равно нельзя ездить в двух машинах зараз или спать в двух кроватях.
— На это вам ответит мой третий пункт. Вот слушайте. И люди и животные так устроены, что у всех разные вкусы.
Заяц любит травку, а рысь любит мясо.
Утки плавают, а куры боятся воды.
Один человек собирает марки, другой — бабочек.
Есть люди, которые думают только о картинах, а есть такие, которым подавай яхты.
Для одних на свете нет ничего лучше охоты, для других — скачек, для третьих — хорошеньких актрис.
Кому что на роду написано.
От этого никуда не денешься.
Вот я люблю азартную игру.
Мне это нравится.
И я люблю игру крупную, чтобы уж выиграть так выиграть.
Я родился игроком.
Потому я и играю.
— Но почему бы вам не делать добро вашими деньгами?
Харниш засмеялся.
— Делать добро!
Это все равно что дать богу пощечину: ты, мол, не умеешь править миром, так вот, будь любезен, отойди в сторонку, я сам попробую.
Но я вообще богом не шибко интересуюсь и потому по-другому смотрю на это дело.
Разве не смешно ходить с кастетом и здоровенной дубиной, разбивать людям голову, отнимать у них деньги, а когда денег наберется много, вдруг раскаяться и начать перевязывать головы, разбитые другими грабителями?
Смешно?
А ведь это и значит делать добро своими деньгами.
Время от времени какой-нибудь разбойник ни с того ни с сего становится добреньким и начинает играть в «скорую помощь».
Что делает Карнеги?
В Питсбурге он учинил такой разбой, что проломленных голов и не счесть, ограбил дураков на сотни миллионов, а теперь по капельке возвращает им деньги.
По-вашему, это умно?
Посудите сами.
Он начал свертывать папиросу и чуть насмешливо, с любопытством покосился на Дид.
Неприкрытый цинизм его теории, резкий тон и резкие слова смутили ее и вынудили к отступлению.
— Я не могу вас переспорить, и вы это знаете.
Как бы ни права была женщина, она не может убедить мужчину, потому что мужчины всегда так уверены в себе, что женщина невольно сдается, хотя она и не сомневается в своей правоте.
Но ведь есть же и другое — есть радость созидания.
Вы называете свой бизнес игрой, пусть так. Но мне кажется, что все-таки приятней что-нибудь сделать, создать, чем с утра до вечера бросать игральные кости.
Вот я, например, когда мне хочется поразмяться или забыть о том, что за уголь надо платить пятнадцать долларов, я берусь за Маб и полчаса скребу и чищу ее.
И когда я потом вижу, что шерсть у нее блестит и лоснится, как шелк, я чувствую удовлетворение.
По-моему, такое же чувство должно быть у человека, который построил дом или посадил дерево.
Он может полюбоваться делом рук своих.
Это он сделал, это плод его труда.
Даже если кто-нибудь вроде вас придет и отнимет у него посаженное им дерево, оно все-таки останется, и все-таки оно посажено им.
Этого вы у него отнять не можете, мистер Харниш, невзирая на все ваши миллионы.
Вот что я называю радостью созидания, которой нет в азартной игре.
Неужели вы никогда ничего не создавали? Там, на Юконе? Ну, хижину, что ли, лодку, плот или еще что-нибудь?
И разве вы не помните, как приятно вам было, пока вы работали, и после, когда вы любовались тем, что вами сделано?