Харниш слушал ее, и в его памяти вставали картины прошлого.
Он снова видел пустынную террасу на берегу Клондайка, вырастающие на ней бревенчатые хижины, склады, лавки и все прочие деревянные строения, возведенные им, видел свои лесопилки, работающие круглые сутки в три смены.
— Тут вы немножко правы, мисс Мэсон, не спорю.
Да, я сотни домов построил, и я помню, как гордился и радовался, глядя на них.
Я и сейчас горжусь, когда вспоминаю.
А Офир? Ну самый что ни на есть дрянной лосиный выгон, а что я из него сделал!
Я провел туда воду, знаете откуда? Из Ринкабилли, за восемьдесят миль от Офира.
Все говорили, что ничего у меня не выйдет, а вот вышло же, и я сам это сделал.
Плотина и трубы стоили мне четыре миллиона.
Но посмотрели бы вы на этот самый Офир! Машины, электрический свет, сотни людей, работа — круглые сутки.
Я понимаю, что вы хотите сказать, когда говорите, что хорошо что-нибудь сделать.
Я сделал Офир, и неплохо сделал, черт меня побери… простите, я нечаянно, — но, право же, Офир был прямо загляденье.
Я и сейчас горжусь им, как в тот день, когда мои глаза в последний раз видели его.
— И это дало вам больше, чем просто деньги, — подхватила Дид.
— Знаете, что бы я сделала, будь у меня много денег и если уж я никак не могла бы бросить эту игру в бизнес?
Взяла бы да и купила здесь все южные и западные безлесные склоны и засадила их эвкалиптами.
Просто так — для удовольствия. А если бы у меня была эта страсть к азарту, о которой вы говорите, то я бы все равно посадила деревья и нажила бы на этом деньги.
Вот как вы наживаете, но только иначе; вместо того, чтобы поднимать цену на уголь, не увеличив ни на унцию запасы его, я создала бы тысячи и тысячи кубометров дров на голом месте, где раньше не было ничего.
И каждый, кто переправится через бухту, посмотрит на лесистые склоны и порадуется на них.
А кто радовался тому, что по вашей милости уголь подорожал на четыре доллара?
Теперь уж Харниш не находил ответа и молчал, а она выжидательно смотрела на него.
— Вы хотели бы, чтобы я сделал что-нибудь в этом роде? — наконец спросил он.
— Так было бы лучше для людей и для вас, — ответила она уклончиво.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Всю неделю служащие конторы чувствовали, что мысли Харниша заняты какими-то новыми грандиозными планами.
Уже несколько месяцев, если не считать сравнительно мелких операций, он почти не интересовался делами.
Но теперь он внезапно погрузился в глубокую задумчивость, часами просиживал за своим письменным столом, не двигаясь и не произнося ни слова, или вдруг срывался с места и уезжал в Окленд.
При этом видно было, что планы, с которыми он носится, доставляют ему много радости.
В конторе стали появляться люди, ни обликом, ни повадками не похожие на тех, с которыми обычно совещался Харниш.
В воскресенье он все рассказал Дид.
— Вы задали мне задачу, — начал он, — и, мне кажется, об этом стоит поразмыслить.
И вот я такое придумал, что вы ахнете.
Это, как вы говорите, полезное, нужное дело — и в то же время самая что ни на есть азартнейшая игра.
Я хочу разводить минуты, чтобы там, где раньше росла одна, теперь вырастали две.
Что вы на это скажете? Ну, конечно, немного деревьев я тоже посажу — несколько миллионов.
Помните, я сказал вам, что будто бы ездил смотреть каменоломню.
Так вот, эту каменоломню я собираюсь купить.
И все эти горы я куплю — отсюда до Беркли и в ту сторону до Сан-Леандро.
Могу вам сказать, что кое-что здесь уже мое.
Но покамест — молчок.
Я еще успею много купить, раньше чем об этом догадаются. Я вовсе не желаю, чтобы цены подскочили под самое небо.
Видите вон ту гору?
Она вся моя, все склоны, которые спускаются к Пиедмонту, и дальше вдоль холмов, почти до самого Окленда.
И все это пустяки по сравнению с тем, что я собираюсь купить.
Он замолчал и с торжеством посмотрел на Дид.
— И все это для того, чтобы на том месте, где росла одна минута, выросли две? — спросила она и тут же расхохоталась, заметив таинственно-хитрое выражение его лица.
Пока она смеялась, Харниш не сводил с нее восхищенного взгляда: она так по-мальчишески задорно откидывала голову, так весело заливалась смехом, показывая все свои зубы — не мелкие, но ровные и крепкие, без единого изъяна.
Харниш был убежден, что таких здоровых, ослепительно белых и красивых зубов нет ни у кого, кроме Дид, — недаром он уже много месяцев сравнивал ее зубы с зубами каждой попадавшейся ему на глаза женщины.
Только после того как она перестала смеяться, он снова обрел дар речи.
— Переправа между Сан-Франциско и Оклендом работает из рук вон плохо.