Вы пользуетесь ею каждый день, шесть раз в неделю, — значит, двадцать пять раз в месяц, итого: триста раз в год.
Сколько времени вы тратите в один конец?
Сорок минут.
А я вас переправлю в двадцать минут.
Вот и вырастут две минуты вместо одной.
Скажете, нет? Я вам сберегу двадцать минут в один конец.
Это выходит сорок минут в день, тысяча минут в месяц, двенадцать тысяч в год. И это только вам, одному человеку.
Давайте подсчитаем. Двенадцать тысяч минут — это ровно двести часов.
Вот вы и вообразите себе: если тысячи людей сберегут по двести часов в год… это ведь хорошо, как, по-вашему?
Дид только молча кивнула головой; у нее даже дух захватило от грандиозной затеи Харниша, о которой он говорил с таким искренним увлечением, что увлек и ее, хотя она не имела ни малейшего представления, как эта затея может осуществиться.
— Погодите, — сказал он.
— Взберемся в гору, а когда мы будем наверху, я вам кое-что покажу, и вы все поймете.
По узенькой тропинке они спустились к пересохшему руслу на дне ущелья, миновали его и начали подниматься к вершине.
Лошади, скользя и спотыкаясь, с трудом продирались сквозь густые заросли кустарника, покрывавшие крутой склон.
Бобу это наконец надоело, и он повернул вспять, сильно толкнув Маб; кобыла боком отскочила в заросли и чуть не упала.
Выровнявшись, она всей тяжестью налегла на Боба; ноги обоих седоков оказались зажатыми между лошадьми, и, когда Боб ринулся под гору, Дид едва не вылетела из седла.
Харниш одной рукой резко осадил Боба, а другой поддержал Дид.
С деревьев на них дождем посыпались сухие ветки и листья. Таких приключений было еще несколько, прежде чем они, запыхавшиеся, но веселые, одолели подъем.
Гора, на которую они взобрались, немного выступала вперед от линии хребта, вершина ее была безлесная, поэтому Харниш и Дид могли обозреть почти весь окружающий ландшафт.
Вдали, на плоском берегу бухты, виднелся Окленд, по ту сторону бухты — Сан-Франциско; между обоими городами курсировали белые пароходики.
Направо лежал Беркли, налево — деревушки, разбросанные между Оклендом и Сан-Леандро.
А внизу под ними раскинулись фермерские усадьбы и пашни Пиедмонта, волнами спускавшиеся к Окленду.
— Взгляните, — сказал Харниш, вытянув руку и широким жестом обводя окрестность.
— Здесь живет сто тысяч людей. А почему бы не жить полумиллиону?
Вот где вместо одного человека можно вырастить пятерых.
Сейчас я вам все объясню в двух словах.
Почему в Окленде не живет больше народу?
Потому что плохое сообщение с Сан-Франциско; и кроме того, Окленд спит мертвым сном.
А жить в Окленде куда лучше, чем в Сан-Франциско.
Вот я и думаю скупить все трамвайные линии Окленда, Беркли, Аламеды, Сан-Леандро и так далее, чтобы у них было одно общее управление, но зато хорошее.
Я могу наполовину сократить время, нужное на переправу: построю мол почти до Козьего острова и пущу по заливу настоящие катера вместо этих допотопных посудин.
Тогда все захотят жить на этой стороне.
Очень хорошо.
Людям понадобится земля под стройку.
Значит, я первым делом скупаю землю.
Сейчас она дешевая.
Почему?
Да потому, что здесь не город, нет хорошего сообщения, мало трамвайных линий — никто даже не подозревает, что скоро их будет много.
Я их проложу.
Тогда земля сразу подорожает.
Как только люди увидят, что сообщение стало лучше и переправа короче, мои участки пойдут нарасхват.
Земля вздорожает потому, что я проложу трамвайные линии, понимаете?
Тогда я продам землю и верну свои деньги. А трамваи будут развозить людей и приносить большой доход.
Дело верное.
Да разве одно это! Тут миллионами пахнет.
Я могу, к примеру, похозяйничать на побережье.
Между старым молом и новым, который я построю, — мелководье.
Я могу углубить дно и построить гавань, куда будут входить сотни судов.
Порт Сан-Франциско забит до отказа, там уже нет места.
Если сотни судов смогут грузиться и разгружаться у этого берега, да еще подвести прямо к пристаням три железнодорожные ветки, да пустить по ним товарные составы, тогда начнут строить заводы здесь, а не в Сан-Франциско.