Исидора натягивает поводья, но не для того, чтобы дать лошади отдохнуть, а потому, что она достигла цели своей поездки.
Вблизи дороги -- круглая поляна в два или в три акра величиной; она покрыта травой.
Это словно прерия в миниатюре.
Колючие заросли, совсем не похожие на лес, из которого Исидора только что выехала, окружают поляну со всех сторон.
Три едва заметные тропинки расходятся от нее в разных направлениях, прорезая чащу кустарника.
На середине поляны Исидора натягивает поводья и треплет свою лошадь по шее, чтобы успокоить ее.
Хотя вряд ли это нужно -- крутой подъем настолько утомил коня, что он уже не рвется вперед и не проявляет нетерпения.
-- Я приехала раньше назначенного часа! -- воскликнула молодая всадница, доставая из-под своего серапе золотые часы. -- А может быть, он и вовсе не приедет?
Ах, только бы он достаточно окреп, чтобы приехать!..
Я вся дрожу.
Или это дышит моя лошадь?
О нет, это меня бьет лихорадка.
Я никогда еще не испытывала такого волнения.
Это страх?
Да, вероятно.
Как странно, что я боюсь любимого человека, единственного человека, которого я когда-либо любила! Ведь нельзя же назвать любовью то, что я испытывала к дону Мигуэлю.
Это был самообман.
Как хорошо, что я от этого избавилась!
На свое счастье, я увидела, что он трус.
Это открытие низвергло героя моих романтических грез с его пьедестала.
Как я рада этому! Теперь я ненавижу дона Мигуэля, потому что он, кажется, стал... Святая мадонна, неужели это правда, что он стал разбойником!
Но я не испугалась бы встречи с ним даже в этом уединенном месте.
Боже мой, бояться того, кого любишь, кого считаешь благородным и добрым, и в то же время не испытывать страха перед тем, кого глубоко ненавидишь, зная, что он жесток и коварен! Непонятно! Непостижимо!
И все-таки в этом нет ничего непонятного.
Я дрожу не от страха перед опасностью, а от боязни оказаться нелюбимой.
Вот почему я сейчас дрожу. Вот почему я не могу спокойно спать по ночам с того дня, когда Морис Джеральд освободил меня из рук пьяных дикарей.
Я никогда не говорила ему о своих чувствах. И я не знаю, как он примет мое признание.
Но он все-таки должен узнать.
Я не могу больше терпеть эту мучительную неизвестность.
Я предпочитаю отчаяние, даже смерть, если только мои мечты обманут меня...
А!
Я слышу топот копыт!
По дороге скачет лошадь.
Это он?
Да!
Я вижу сквозь деревья яркие цвета нашего национального костюма.
Морису Джеральду нравится носить этот костюм.
Неудивительно -- он так ему к лицу.
Святая Дева!
Я закутана в серапе, на голове моей сомбреро.
Он примет меня за мужчину!
Долой эту безобразную маску! Я женщина, и он должен увидеть перед собой женщину!
В одно мгновение Исидора срывает с себя серапе и шляпу -- даже на сцене перевоплощение едва ли могло произойти быстрее. И вот на фоне густых колючих зарослей вырисовывается легкая женственная фигура и прекрасная голова, достойная резца Кановы43.
Слегка привстав в стременах и наклонившись вперед, прекрасная всадница вся превратилась в ожидание.
Вопреки всему, она не обнаруживает и тени страха.
Губы не дрожат, на лице не заметно бледности.
Наоборот, в ее взгляде, устремленном вперед, -- призыв гордой любви, призыв орлицы, ожидающей своего орла.
Но вдруг во всем ее облике происходит внезапная перемена.
Она узнает приближающегося всадника.
Золотое шитье ввело ее в заблуждение.