-- Много ты понимаешь!
Там яда уже не осталось. Я отрубил ей голову, а вместе с ней и весь яд.
-- Фу! Я все равно лучше с голоду помру, чем возьму в рот хоть кусочек!
-- Ну, и помирай себе на здоровье!
Кто тебя просит ее есть?
Я только хочу, чтобы ты принес змею домой.
Ну, идем, и делай, что тебе велят. А то я заставлю тебя съесть ее голову вместе с ядом и с ядовитым зубом!
-- Честное слово, мистер Стумп, я совсем не хотел вас ослушаться!
Я сделаю все, что вы скажете.
Я готов даже проглотить змею целиком!
Святой Патрик, прости меня, грешника!
-- К черту твоего Святого Патрика!
Идем!
Фелим больше не спорил и покорно отправился за охотником в лес.
Исидора вошла в хижину и наклонилась над постелью больного. Страстными поцелуями покрыла она его горячий лоб и запекшиеся губы.
И вдруг отшатнулась, точно ужаленная скорпионом.
То, что заставило ее отшатнуться, было хуже, чем яд скорпиона.
Это было всего лишь одно слово -- одно коротенькое слово. Стоит ли этому удивляться!
Как часто от короткого слова "да" зависит счастье всей жизни! И часто, слишком часто, такое же короткое "нет" влечет за собой страшное горе.
Глава LIX. ВСТРЕЧА В ХАКАЛЕ
День, когда Луиза Пойндекстер освободила Мигуэля Диаса, был для нее мрачным днем -- вероятно, самым мрачным во всей ее жизни.
Накануне печаль о потерянном брате сливалась с тревогой о любимом.
Но теперь это горе усугубилось черной ревностью.
Горе, страх, ревность -- не слишком ли это много для одного сердца?
Вот что испытывала Луиза Пойндекстер, прочтя письмо, содержавшее доказательства измены ее возлюбленного.
Правда, письмо было написано не им, и доказательства нельзя было считать прямыми.
Однако в порыве гнева молодая креолка об этом сначала не подумала.
Судя по письму, отношения между Морисом Джеральдом и мексиканкой были более нежными, чем он говорил. Значит, Морис обманывал ее.
Иначе зачем бы эта женщина стала с такой дерзкой откровенностью писать о своих чувствах, о его "красивых, выразительных глазах"?
Это письмо не было дружеским -- оно дышало страстью.
Так поняла эти строки креолка -- ведь и ее сердце сгорало от любви.
И, кроме того, в нем говорилось о свидании!
Правда, мексиканка только просила о нем.
Но это лишь форма, кокетство уверенной в себе женщины. Заканчивалось письмо уже не просьбой, а приказанием:
"Приходите же, я жду вас".
Прочтя эти строки, Луиза судорожно смяла письмо. В этом жесте чувствовалась не только ревность, но и жажда мести.
-- Да, теперь мне все ясно! -- воскликнула она с горечью.-- Не впервые он получает такое письмо, они уже встречались на этом месте. "На вершине холма, за домом моего дяди", -- достаточно такого неясного указания! Значит, он часто бывал там.
Но скоро гнев сменился глубоким отчаянием.
Ее чувство было смято, растоптано, как листок бумаги, валявшийся у ее ног.
Ею овладели грустные думы.
В смятении она принимала самые мрачные решения.
Она вспомнила любимую Луизиану и захотела вернуться туда, чтобы похоронить свое тайное горе в монастыре.
Если бы в этот час глубокой скорби монастырь был поблизости, она, вероятно, ушла бы из отцовского дома, чтобы искать приюта в его священных стенах.
Это был действительно самый мрачный день в жизни Луизы.
После долгих часов отчаяния она немного успокоилась и стала рассуждать разумнее.
Она снова перечитала письмо, обдумывая каждое слово.
У нее возникла надежда, что Мориса Джеральда не было в поселке.
Такое предположение казалось едва ли вероятным.
Странно, если бы этого не знала женщина, которая назначала свидание и так уверенно ждала своего возлюбленного.
Но все-таки он мог уехать -- он ведь собирался уехать.