Проверить свои сомнения для Луизы Пойндекстер, дочери гордого плантатора, было очень трудно, но другого выхода не оставалось.
И, когда сумерки сгустились, она проехала на своем крапчатом мустанге по улицам поселка и остановилась у дверей гостиницы на том самом месте, где всего лишь несколько часов назад стоял серый жеребец Исидоры.
Поселок в этот вечер был совершенно безлюден. Одни отправились на поиски преступника, другие -- в поход против команчей. Обердофер был единственным свидетелем неосторожного поступка Луизы.
Впрочем, хозяин гостиницы не увидел в нем ничего предосудительного; ему казалось вполне естественным, что сестра убитого юноши хочет узнать новости; именно этим он объяснил себе ее появление.
Туповатый немец и не подозревал, с каким удовлетворением слушала Луиза Пойндекстер его ответы в начале разговора; еще меньше мог он догадаться, какую боль причинил ей случайным замечанием, положившим конец их разговору.
Услышав, что не она первая наводит справки о Морисе-мустангере, что еще одна женщина уже задавала те же вопросы, Луиза, снова охваченная отчаянием, повернула свою лошадь обратно к Каса-дель-Корво.
Всю ночь металась Луиза в бессоннице и не могла найти покоя. В короткие минуты забытья ее мучили кошмарные сновидения.
Утро не принесло ей успокоения, но с ним пришла решимость -- твердая, смелая, почти дерзкая.
Поехать одной к берегам Аламо -- значило для Луизы Пойндекстер нарушить все правила приличия. Но именно это она намеревалась сделать.
Некому было удержать ее, запретить ей эту поездку.
Поиски продолжались всю ночь, и отряд еще не вернулся, в Каса-дель-Корво о нем не было никаких известий.
Молодая креолка была полной хозяйкой асиенды и своих поступков, и только она сама знала, что толкнуло ее на этот отчаянный шаг.
Но об этом нетрудно было догадаться.
Луиза Пойндекстер была не из тех, кто может оставаться в неуверенности.
Даже любовь, подчиняющая самых сильных, не могла сделать ее покорной.
Она должна узнать правду!
Может быть, ее ждет счастье, а может быть, гибель всех ее надежд.
Даже последнее казалось ей лучше мучительных сомнений.
Она рассуждала почти так же, как и ее соперница!
Разубеждать Луизу было бы бесполезно.
Даже слово отца не могло бы ее остановить.
Заря застала Луизу в седле. Выехав из ворот Каса-дель-Корво, она направилась в прерию по уже знакомой тропе.
Сердце ее не раз трепетало от сладостных воспоминаний, когда она проезжала по знакомым и дорогим местам.
В такие минуты она забывала о муках, заставивших ее предпринять эту поездку, думала только о свидании с любимым и мечтала спасти его от врагов, которые, быть может, уже окружили его.
Несмотря на тревогу о возлюбленном, это были счастливые минуты, особенно если сравнить их с теми часами, когда ее терзали мысли о его измене.
Двадцать миль отделяли Каса-дель-Корво от уединенной хижины мустангера.
Такое расстояние могло показаться целым путешествием для человека, привыкшего к европейской верховой езде.
Но для жителей прерии нетрудно преодолеть это расстояние за два часа -- они мчатся так, словно гонятся за лисой или оленем.
Такое путешествие не скучно даже на ленивом коне, но на быстроногой крапчатой красавице Луне, которая рвалась в родную прерию, оно кончилось быстро -- быть может, слишком быстро, к несчастью для нашей наездницы.
Как ни была измучена Луиза, она теперь не испытывала отчаяния -- в ее печальном сердце сиял луч надежды.
Но он погас, едва она ступила на порог хакале. Подавленный крик вырвался из ее уст -- казалось, сердце ее разорвалось.
В хижине была женщина!
За мгновение перед этим у нее тоже вырвался крик, и возглас Луизы показался его эхом -- так похожа была звучавшая в них боль.
И словно второе, более отчетливое эхо, раздался новый крик Исидоры: обернувшись, она увидела женщину, чье имя только что произнес больной, -- ту
"Луизу", которую он звал с любовью и нежностью в бреду жестокой горячки.
Для молодой креолки все стало ясно, мучительно ясно.
Перед ней была женщина, написавшая любовное письмо.
Свидание все-таки состоялось! Быть может, в той ссоре на поляне участвовал еще и третий -- Морис Джеральд?
Не этим ли объясняется его состояние: Луиза успела увидеть, что Морис, весь забинтованный, лежит в постели.
Да, это она написала записку, это она называла его "дорогой" и восторгалась его глазами, это она звала его на свидание; а теперь она около него, нежно ухаживает за ним -- значит, он принадлежит ей.
О, эта мысль была слишком мучительна, чтобы выразить ее словами!
Не менее ясны и не менее мучительны были и выводы Исидоры.
Она уже знала, что для нее нет надежды.
Слишком долго ловила она бессвязные речи больного, чтобы сомневаться в горькой правде.
На пороге стояла соперница, которая вытеснила ее из сердца мустангера.
Лицом к лицу, со сверкающими глазами стояли они друг перед другом, взволнованные одним и тем же чувством, потрясенные одной и той же мыслью.
Обе влюбленные в одного и того же человека, обе терзаемые ревностью, они стояли около него -- а он, увы, не сознавал присутствия ни той, ни другой.
Каждая считала другую своей счастливой соперницей. Луиза не слыхала тех слов, которые утешили бы ее, тех слов, которые до сих пор звучали в ушах Исидоры, терзая ее душу.
Обеих переполняла ненависть, безмолвная и потому еще более страшная.
Они не обменялись ни словом.