Ни одна из них не просила объяснений, ни одна из них не нуждалась в объяснении.
Бывают минуты, когда слова излишни.
Это было столкновение оскорбленных чувств, выраженное только ненавидящими взглядами и презрительным изгибом губ.
Но они стояли так лишь одно мгновение.
Потом Луиза Пойндекстер повернулась и направилась к выходу.
В хижине Мориса Джеральда нет места для нее!
Исидора тоже вышла, почти наступая на шлейф своей соперницы.
Та же мысль гнала и ее: в хижине Мориса Джеральда нет места для нее!
Казалось, они обе торопились как можно скорее покинуть то место, где разбились их сердца.
Серая лошадь стояла ближе, крапчатая -- дальше.
Исидора первая вскочила в седло. Когда она проезжала мимо Луизы, та тоже уже садилась на лошадь.
Снова соперницы обменялись взглядами -- ни один из них нельзя было назвать торжествующим, но в них не видно было и прощения.
Взгляд креолки был полон грусти, гнева и удивления. Последний же взгляд Исидоры, сопровождавшийся вульгарным ругательством, был полон бессильной злобы.
Глава LX. ПРЕДАТЕЛЬНИЦА
Если бы можно было сравнивать явления внешнего мира с переживаниями человека, то трудно было бы найти более резкий контраст, чем ослепительный блеск солнца над Аламо и мрак в душе Исидоры, когда она покидала хакале мустангера.
Бешеные страсти бушевали в ее груди, и сильнее всех была жажда мести.
В ней она находила какое-то горькое удовольствие -- это чувство снасало ее от отчаяния. Иначе тяжесть ее горя была бы невыносима.
Терзаемая мрачными мыслями, ехала она в тени деревьев.
И они не стали радостней, когда, подъехав к обрыву, она увидела сияющее голубое небо -- ей показалось, что оно смеется над ней.
Исидора остановилась у подножия склона.
Над ней простирались огромные темные ветви кипариса. Их густая тень была ближе тоскующему сердцу, чем радостные лучи солнца.
Но не это заставило ее остановить коня.
В голове ее мелькнула мысль чернее тени кипариса.
Об этом можно было судить по ее нахмурившемуся лбу, по сдвинутым бровям над черными сверкающими глазами и по злобному выражению лица.
-- Почему я не убила ее на месте? -- прошептала она. -- Может быть, еще не поздно вернуться?
Но что изменится, если я убью ее?
Ведь этим не вернешь его сердца. Оно для меня потеряно, потеряно навсегда!
Ведь эти слова вырвались из глубины его души. Только она живет в его мечтах!
Для меня не осталось надежды!
Нет, это он должен умереть! Это он сделал меня несчастной...
Но, если я убью его, что тогда? Во что превратится моя жизнь?
В нестерпимую пытку!..
А разве сейчас это не пытка?
Я не могу больше выносить эти мучения!
И мне нет другого утешения, кроме мести.
Не только она, но и он -- оба должны умереть!
Но не сейчас, а тогда, когда он сможет понять, от чьей руки он гибнет!
Святая Дева, дай мне силы отомстить!
Исидора шпорит лошадь и быстро поднимается по крутому откосу.
Выехав на верхнюю равнину, она не останавливается и не дает лошади отдохнуть, а мчится бешеным галопом по прерии, по-видимому сама не зная куда.
Ни голос, ни поводья не управляют лошадью, и только шпоры гонят ее вперед.
Предоставленный самому себе, конь мчится по той же дороге, по которой прискакал сюда.
Она ведет к Леоне.
Но туда ли он должен нести свою хозяйку?
Всаднице, кажется, все равно.
Опустив голову, погрузившись в глубокие думы, она не замечает ничего, даже бешеного галопа своей лошади.
Не замечает она и приближающейся к ней темной вереницы всадников, пока конь, фыркнув, не останавливается как вкопанный.
Тогда она видит в прерии конный отряд.
Индейцы?
Нет, белые -- судя не столько по цвету кожи, сколько по седлам и посадке; это подтверждается и бородами, но цвета кожи нельзя разобрать под густым слоем пыли.