Только я успел выкурить сигару и уже хотел было достать другую, как услыхал со стороны реки голоса.
Два голоса.
Они доносились с того берега -- как мне показалось, с дороги, ведущей в поселок.
Я, наверно, не услышал бы их и не смог бы отличить один от другого, если бы они говорили спокойно.
Но это был громкий, раздраженный разговор; ясно было, что происходит ссора.
Я подумал, что это пьяницы, возвращающиеся из бара Обердофера, и перестал обращать на них внимание.
Однако, прислушиваясь, я узнал один из голосов, а затем другой.
Первый был голос моего двоюродного брата Генри, второй -- вот этого человека, убийцы...
-- Продолжайте, мистер Колхаун.
Мы хотим сначала выслушать ваши показания, а свое мнение вы выскажете потом.
-- Вы понимаете, джентльмены, что я был немало удивлен, услышав голос моего двоюродного брата: я думал, что он давно уже спит.
Однако я был уверен, что это именно он, и даже не пошел в его комнату проверить.
Не менее ясно было для меня и то, что вторым из споривших был этот мустангер.
Мне показалось особенно странным, что Генри, против обыкновения, вышел в такой поздний час.
Но факт оставался фактом, ошибки тут быть не могло.
Я стал прислушиваться, чтобы узнать, о чем они спорят. Голоса доносились слабо, и я не мог понять, о чем они говорили.
Мне удалось разобрать только, что Генри ругает мустангера, словно тот оскорбил его первым, потом отчетливо донеслись угрозы мустангера.
Каждый громко назвал другого по имени, и тут уж у меня не осталось никаких сомнений, что это именно они.
Мне следовало бы пойти туда и выяснить, в чем дело, но я был в ночных туфлях; и, пока я надевал сапоги, все уже стихло.
Я ждал Генри около получаса, но он не возвращался.
Тогда я решил, что он отправился в бар, где мог встретить знакомых из форта и просидеть долго, и лег спать...
Итак, джентльмены, я рассказал вам все, что знаю.
Бедный Генри не вернулся в Каса-дель-Корво: никогда больше он не ложился в свою постель.
Его постелью в ту ночь была прерия или заросли, а где именно -- знает только этот человек!
Драматическим жестом он указал на мустангера. А тот только повел дикими, блуждающими глазами, проявляя полное безразличие к ужасному обвинению и не чувствуя на себе гневных взглядов, обращенных на него со всех сторон.
Обстоятельная речь Колхауна произвела впечатление.
Никто больше не сомневался в том, что мустангер виновен. Последовал новый взрыв негодования.
-- Повесить! Повесить! -- кричат со всех сторон.
Даже сам судья, кажется, начинает колебаться.
Возражающих становится еще меньше. Уже не восемьдесят, а девяносто из ста повторяют роковое требование.
Волна озлобленных голосов заглушает более спокойные.
По толпе проходит движение. Напряжение растет, скоро оно достигает предела.
Какой-то негодяй кидается к веревке.
Он только что отошел от Колхауна, пошептавшись с ним, хотя этого никто не заметил.
Он берет лассо, наклоняется и быстро надевает петлю на шею по-прежнему ничего не сознающему осужденному.
Никто не вмешивается.
У этого человека за поясом торчат кинжал и револьверы, и ему предоставлена свобода действий; у него нашлись и помощники из таких же негодяев, как и он, -- из тех, кто только что стерег пленника.
Остальные спокойно стоят и смотрят на происходящее -- большинство с немым одобрением, некоторые же даже подбадривают палачей злобными возгласами:
"Вздерни его!
Вешай!"
Некоторые ошеломлены; несколько человек жалеют мустангера, но никто не осмеливается встать на его защиту.
На его шею накинута петля.
Другой конец веревки уже заброшен на сук...
Скоро Морис Джеральд расстанется с жизнью!
Глава LXIV. НЕПРЕДВИДЕННАЯ ЗАДЕРЖКА
"Скоро Морис Джеральд расстанется с жизнью!" -- так думал каждый из участников трагедии, разыгравшейся на лесной поляне.
Никто не сомневался, что пройдет еще одна минута -- и они увидят, как его тело повиснет на суку смоковницы.
Но тут произошла непредвиденная задержка.
Одновременно и, можно сказать, на той же сцене был разыгран и фарс.
Но благодаря тому, что на этот раз трагедия всецело завладела вниманием присутствующих, комедия осталась без зрителей.