"Никогда".
Она говорила прямо, не стараясь смягчить свои слова.
Колхаун выслушал ее без удивления.
Вероятно, он ожидал отказа.
Ни один мускул не дрогнул на его лице, он не побледнел и не обнаружил никаких признаков отчаяния, естественного в такую минуту.
Он стоял перед красавицей кузиной, словно ягуар, готовый прыгнуть на свою жертву.
Казалось, он хотел ей сказать:
"Не пройдет и минуты, как ты запоешь другое".
Но он сказал:
-- Ты шутишь, Лу?
-- Нет, сэр.
Разве мои слова похожи на шутку?
-- Ты ответила, совсем не подумав.
-- О чем?
-- О многом.
-- Именно?
-- Прежде всего о том, как я тебя люблю.
Луиза промолчала.
-- Я люблю тебя, -- продолжал Колхаун, -- люблю тебя так, Лу, как любят только раз!
Эта любовь может умереть только вместе со мной.
С твоей смертью она не угаснет...
Он замолчал, но ответа не последовало.
-- Зачем рассказывать тебе историю моей любви!
Она вспыхнула в тот день... нет, в тот час, когда я впервые увидел тебя.
Помнишь, когда я приехал в дом твоего отца, шесть лет назад! Как только я соскочил с лошади, ты пригласила меня прогуляться с тобой по саду, пока накрывают на стол.
Ты тогда была девочкой, подростком, но так же прекрасна, как теперь!
Ты взяла меня за руку и повела по дорожке, усыпанной гравием, под тень каштанов, не подозревая, конечно, сколько волнения вызвало во мне прикосновение твоей ручки! Твоя милая болтовня оставила в моем сердце такой глубокий след, что его не могли стереть ни время, ни расстояние, ни даже кутежи...
Креолка продолжала слушать, но уже не столь безучастно.
И едва ли нашлась бы женщина, которая не была бы польщена таким красноречивым и горячим признанием. Хотя в ее взгляде не было поощрения, но в нем мелькнула жалость. Но она ничего не сказала.
Колхаун продолжал:
-- Да, Лу, это правда.
Я испробовал и то, и другое, и третье.
Шесть лет -- это достаточно большой срок.
От Миссисипи до Мексики -- немалое расстояние, а я поехал туда только для того, чтобы забыть тебя.
Но это не помогло. Вернувшись, я предался кутежам.
Новый Орлеан это хорошо знает.
Я не скажу, что чувство мое стало сильнее оттого, что я хотел заглушить его: сильнее оно стать уже не могло.
С того самого часа, как ты взяла меня за руку и назвала кузеном -- красивым кузеном, Лу! --я не помню, чтобы оно хоть сколько-нибудь изменилось. Только разве когда ревность заставила меня ненавидеть тебя так сильно, что я готов был убить тебя!
-- Как ты можешь так говорить, Кассий!
Это дико!
Даже просто глупо!
-- И в то же время это вполне серьезно.
Я так ревновал тебя, что порой мне было трудно держать себя в руках.
Скрыть же своего раздражения я не мог, и ты это хорошо знаешь.
-- Но чем же я виновата, Кассий?
Ведь я никогда не давала тебе повода думать...
-- Я знaю, чтo ты хочешь сказать. Можешь не договаривать.
Я сам договорю за тебя: "думать, что я любила тебя".
Вот что ты хотела сказать.
Я и не утверждаю этого, -- продолжал он с возрастающим отчаянием. -- Я не обвиняю тебя в том, что ты кокетничала со мной.