Несмотря на печаль, сжимающую ее сердце, лицо девушки озаряется радостью, когда она слушает откровенные признания мустангера.
Это -- отзвук ее чувства. На бледных щеках вспыхнул яркий румянец, но это румянец не стыда, а гордого торжества.
Она не пытается скрывать этого.
Наоборот, глядя на нее, можно подумать, что она вот-вот выскочит из кареты, бросится к человеку, которого судят за убийство ее брата, и с презрением бросит вызов самым беспощадным обвинителям.
Тень грусти снова омрачает ее лицо, но печаль эта вызвана не ревностью, -- Луиза слишком хорошо помнит слова, подслушанные у постели больного. Можно ли в них сомневаться?
Он повторил их теперь, когда его сознание не помрачено, когда ему грозит смерть, перед лицом которой не лгут.
Глава ХС. ВНЕЗАПНЫЙ ПЕРЕРЫВ В ЗАСЕДАНИИ
Последние слова мустангера, которые доставили такую радость Луизе Пойндекстер, на большинство слушателей произвели совсем иное впечатление.
Такова одна из слабостей человеческой натуры: мы испытываем досаду, сталкиваясь с чужой любовью, особенно если это всепоглощающая страсть.
Объяснить это нетрудно: мы знаем, что влюбленные совсем не интересуются нами.
Это старая история о самолюбии, уязвленном безразличием.
Даже те, кто равнодушен к чарам прелестной креолки, не могут побороть в себе зависть; те же, кто влюблен в нее не на шутку, оскорблены до глубины души тем, что они называют "наглым заявлением".
Если у обвиняемого нет других доказательств его невиновности, он поступил бы благоразумнее, если бы промолчал.
Пока что своими показаниями он только подлил масла в огонь и нажил себе новых недоброжелателей.
Снова ропот в толпе. И опять шумят сообщники Колхауна.
Снова кажется, что разбушевавшаяся толпа учинит самосуд над Морисом Джеральдом, что его повесят, не выслушав до конца.
Но это только кажется.
Майор бросает многозначительный взгляд в сторону своего отряда. Судья властно требует:
-- Тише! Шум стихает. Обвиняемый снова получает возможность говорить.
Он продолжает свой рассказ:
-- Увидев, кто это, я выехал из чащи и остановил свою лошадь.
Было достаточно светло, и он сразу узнал меня.
Вместо неприятной встречи, которой я ожидал -- и думаю, что имел достаточно оснований для этого, -- я был очень обрадован и удивлен его приветливостью.
Он дружески протянул мне руку и с первых же слов попросил у меня прощения за свою несдержанность.
Нужно ли говорить, как горячо я пожал его руку!
Я знал, что это рука верного друга; больше того, я лелеял надежду, что наступит день, когда она станет рукой брата.
Я пожал ее тогда в предпоследний раз.
В последний раз я сделал это очень скоро, когда мы пожелали друг другу спокойной ночи и расстались на лесной тропинке, -- я не думал, что мы расстаемся навеки...
Господа присяжные! Я не стану отнимать у вас время пересказом разговора, который произошел между нами, -- он не имеет никакого отношения к этому судебному разбирательству.
Мы проехали некоторое расстояние рядом, а потом остановились под деревом.
Тут мы обменялись сигарами и выкурили их. И, чтобы закрепить нашу дружбу, мы обменялись шляпами и плащами.
С этим обычаем я познакомился у команчей.
Я отдал Генри Пойндекстеру свое мексиканское сомбреро и полосатое серапе, а взамен я взял его плащ и его панаму.
После этого мы расстались -- он уехал, а я остался.
Я сам не понимаю, почему остался там... Скорее всего, потому, что это место стало мне дорого -- ведь там произошло примирение, которое было для меня такой радостной неожиданностью.
Мне уже не хотелось продолжать свой путь на Аламо.
Я был счастлив, и мне хорошо было под деревом. Соскочив с лошади, я привязал ее, потом завернулся в плащ и, не снимая шляпы, улегся на траве.
Через несколько секунд я заснул.
Редко когда сон одолевал меня так быстро.
Всего лишь полчаса назад это было бы невозможно.
Могу приписать это только чувству приятного успокоения после всех пережитых горьких волнений.
Но спал я не очень крепко и недолго.
Не прошло и двух минут, как меня разбудил ружейный выстрел.
Правда, я не был вполне уверен, это могло мне показаться.
Но поведение моей лошади доказывало обратное.
Она насторожила уши и захрапела, как будто стреляли в нее.
Я вскочил на ноги и стал прислушиваться.
Но так как больше ничего не было слышно и мустанг успокоился, я решил, что мы оба ошиблись.
Я подумал, что лошадь почуяла близость бродившего в лесу зверя, а то, что показалось мне выстрелом, был просто треск сучка в чаще или, быть может, один из тех таинственных звуков -- таинственных потому, что они остаются необъясненными, -- которые так часто слышны в чаще зарослей.
Я перестал об этом думать, снова лег на траву и снова заснул.