Снова раздается душераздирающий стон -- он заглушает взволнованный шепот толпы.
-- Продолжайте, сэр, -- говорит защитник. -- Скажите, что еще вам удалось обнаружить?
-- Когда я прикоснулся к телу, то почувствовал, что оно холодное и совершенно закоченело. Я понял, что он лежит так уже несколько часов.
Кровь запеклась и почти высохла: она стала совсем черной.
Так, по крайней мере, мне показалось при сером утреннем свете -- солнце тогда еще не взошло.
Я мог легко ошибиться относительно причины смерти и подумать, что его убили, отрубив голову, но, вспомнив услышанный ночью выстрел, я подумал, что на теле должна быть еще одна рана.
Так и оказалось.
Когда я повернул труп на спину, то заметил в серапе дырочку. Ткань вокруг нее была пропитана кровью.
Отбросив полу серапе, я заметил на его груди синевато-багровое пятно.
Нетрудно было определить, что сюда попала пуля. Но раны на спине не было. По-видимому, пуля осталась в теле.
-- Считаете ли вы, что причиной смерти была пуля, а не последующее отсечение головы?
-- Рана, несомненно, была смертельной.
Если смерть и не была мгновенной, то, во всяком случае, она должна была наступить через несколько минут или даже секунд.
-- Вы сказали, что голова была отрублена.
Что же, она была совсем отделена от тела?
-- Совершенно, хотя и лежала вплотную к нему -- так, словно после удара ни к телу, ни к голове никто не прикасался.
-- Каким оружием, предполагаете вы, был нанесен этот удар?
-- Мне кажется, топором либо охотничьим ножом.
-- Не возникло ли у вас каких-нибудь подозрений, кто и почему мог совершить это гнусное преступление?
-- Тогда нет; я был в таком ужасе, что не мог ни о чем думать.
Я не верил своим глазам.
Когда же я немного успокоился и понял, что Генри Пойндекстер убит, я сначала подумал, что это сделали команчи.
Но в то же время скальп не был снят, и даже шляпа осталась на голове.
-- Таким образом, вы решили, что индейцы к этому непричастны?
-- Да.
-- Вы заподозрили еще кого-нибудь?
-- В ту минуту -- нет.
Я никогда не слыхал, чтобы у Генри Пойндекстера были враги, ни здесь, ни вообще где бы то ни было.
Но потом у меня возникли подозрения.
Они остались у меня и до сих пор.
-- Сообщите их суду.
-- Я возражаю, -- вмешивается прокурор. -- Нам вовсе неинтересно знакомиться с подозрениями обвиняемого.
Мне кажется, хватит того, что мы слушаем его весьма "правдоподобный" рассказ.
-- Пусть он продолжает, -- распоряжается судья, зажигая новую сигару.
-- Расскажите, что вы делали дальше, -- говорит защитник.
-- Потрясенный всем, что мне пришлось увидеть, я сначала сам не знал, что мне делать.
Я был убежден, что юноша убит преднамеренно -- убит именно тем выстрелом, который я слышал.
Но кто стрелял?
Не индейцы -- в этом я не сомневался.
Я подумал, что это был какой-нибудь грабитель.
Но это казалось столь же неправдоподобным.
Мое мексиканское серапе стоило не менее ста долларов.
Он, конечно, взял бы его.
Да и вообще ни одна вещь не была взята, даже золотые часы остались в кармане и на шее поблескивала окровавленная цепочка.
Я пришел к заключению, что убийство было совершено из мести. Я стал вспоминать, не приходилось ли мне слышать о том, что молодой Пойндекстер с кем-нибудь поссорился или что у него есть враги.
Но мне ничего не припомнилось.
Да и, кроме того, зачем убийце понадобилось отрубать голову?
Это больше всего потрясло меня.
Не найдя объяснения, я стал думать, что же мне делать.
Оставаться около тела не имело смысла, так же как и похоронить его.