Хочет ли он облегчить свою совесть от гнета, который давит ее?
Зрители, угадывая его намерение, стоят затаив дыхание.
Кажется, что даже цикады притихли.
Тишина нарушена голосом судьи:
-- Что вы можете сказать в свое оправдание, чтобы облегчить свою участь? -- спрашивает он.
-- Ничего,-- отвечает Колхаун.-- Мне нечего сказать.
Приговор справедлив.
Я заслуживаю смертной казни.
Еще ни разу в течение дня, полного волнующих происшествий, присутствующие не были так ошеломлены, как сейчас.
Они не в состоянии даже говорить. В полной тишине раздается голос осужденного; все ждут, что это будет исповедь.
-- Это правда,-- продолжает Колхаун,-- я убил Генри Пойндекстера -- застрелил его в чаще леса.
Зрители испускают невольный крик.
Это скорее крик ужаса, чем негодования.
Так же непроизвольно вырывается и стон,-- все знают, что это стон отца убитого.
Когда замирают эти звуки, ничто больше не мешает осужденному говорить.
-- Я знаю, что я должен умереть,-- продолжает Колхаун с показным безразличием.-- Таков ваш приговор, и, судя по вашим лицам, вы не намерены изменить свое решение.
После моего признания было бы нелепо рассчитывать на помилование.
Я был плохим человеком и, несомненно, заслужил свою судьбу.
Но все-таки я не такой злодей, как вы думаете, и не хочу уходить из жизни с позорным клеймом братоубийцы.
Правда, он пал от моей руки.
Вы спрашиваете, что толкнуло меня на преступление?
У меня не было причины убивать его.
Зрители снова взволнованы: они удивлены, заинтригованы и недоумевают.
Но все молчат, и никто не мешает преступнику говорить.
-- Вы удивлены?
Объяснение просто: я убил его по ошибке.
В толпе раздаются возгласы удивления, но все замолкают, когда Колхаун продолжает свою речь:
-- Да, по ошибке. Трудно передать, что я пережил, когда обнаружил это.
Я узнал о своей ошибке много времени спустя...
Осужденный поднимает глаза, словно надеясь на смягчение своей участи.
Но на суровых лицах он не видит снисхождения.
-- Я не отрицаю,-- говорит Колхаун,-- что был человек, которого я хотел убить.
Не скрою также его имени.
Вот он, этот презренный негодяй!
С ненавистью смотрит Колхаун на Мориса Джеральда. Тот отвечает ему спокойным и равнодушным взглядом.
-- Да, я его хотел убить!
На это у меня были свои причины, о них я не буду говорить.
Сейчас это бесполезно.
Я думал, что убил его. Как мог я предположить, что эта ирландская собака обменялась плащом и шляпой с моим двоюродным братом?
Остальное вам известно.
Я метил в своего врага, а попал в друга.
Выстрел, по-видимому, был роковым, и бедный Генри упал с лошади.
Но для большей уверенности я вынул нож -- проклятое серапе все еще обманывало меня -- и отсек ему голову...
Зрители содрогаются от ужаса и кричат, требуя возмездия, по толпе пробегает ропот -- напряжение спало.
Теперь уже нет ничего таинственного ни в самом убийстве, ни в мотиве, и Колхаун освобожден от дальнейших описаний своего страшного преступления.
-- А теперь,-- кричит он, когда волнение немного стихает,-- вы знаете обо всем, что произошло, но вам еще неизвестно, чем это кончится!
Вы видите, что я стою на краю могилы, но я не спущусь в нее, пока и его не отправлю туда же!
Понять смысл этих слов, последних в жизни Колхауна, нетрудно.
Сопровождающий их поступок объясняет все...
Во время своей речи Колхаун держал правую руку за левым бортом сюртука, и, кончив говорить, он выхватил револьвер.