И не желание увидеть хижину мустангера руководило ею. Ее толкало чувство, которому она была не в силах противиться, словно она верила, что это ее судьба.
Луиза посетила одинокую хижину на Аламо, побывала под ее кровлей. Она с интересом разглядывала ее необычную обстановку и была приятно поражена, обнаружив в хижине книги, бумагу, письменные принадлежности и другие мелочи, которые свидетельствовали об образованности хозяина хакале. С видимым удовольствием слушала она забавную речь Фелима; не отказалась и от всяких угощений, за исключением того, что ее больше всего уговаривали попробовать: капельки освежающего напитка из "этой вот бутыли". И наконец, веселая и оживленная, она уехала.
Но ее оживление было мимолетным. Приподнятое настроение, вызванное новизной впечатлений, исчезло.
Снова проезжая по прерии, усыпанной цветами, она глубоко задумалась. И вдруг у нее мелькнула мысль, которая обдала ее сердце мучительным холодом.
Мучилась ли она оттого, что заставила так долго тревожиться своего отца, брата и друзей?
Или, быть может, она стала беспокоиться, боясь, что ее поведение сочтут легкомысленным?
Нет, не это мучило Луизу.
Облако, омрачившее ее лицо, было вызвано другой и гораздо более удручающей мыслью.
Весь день по дороге от форта к месту пикника, при встрече на поляне, во время отчаянного бегства от диких жеребцов, когда он был ее защитником, в минуты отдыха у озера, на обратном пути в прерии, под его скромной кровлей -- все это время Морис Джеральд был с нею только вежлив и корректен.
Глава XVIII. РЕВНОСТЬ ИДЕТ ПО СЛЕДАМ
Из сорока всадников, бросившихся спасать Луизу, только немногие заехали далеко.
Потеряв из виду дикий табун, крапчатого мустанга и мустангера, они стали терять из виду и друг друга. Вскоре они уже рассыпались в прерии поодиночке, по двое или же группами в три-четыре человека.
Большинство из них, не имея опыта следопыта, потеряли следы манады и направились по другим -- может быть, оставленным той же манадой, только раньше.
Драгуны во главе с молодым офицером, только что окончившим военное училище в Уэст-Пойнте, тоже потеряли след табуна и свернули в сторону по ответвляющемуся старому следу; за драгунами направилось и большинство гостей.
Они ехали по холмистой прерии, кое-где перерезанной полосами кустарника; заросли и холмы заслоняли всадников, и скоро они потеряли друг друга из виду. Минут двадцать спустя после начала погони птица, парившая в небе, могла бы увидеть с полсотни всадников, по-видимому выехавших из одного места, но теперь скакавших в разные стороны.
Лишь один всадник мчался в нужном направлении. Он ехал на сильном рыжем коне -- правда, не отличавшемся красотой, но зато выносливом и быстром.
Синий, полувоенного покроя сюртук и синяя фуражка свидетельствовали о том, что всадник этот не кто иной, как отставной капитан Кассий Колхаун.
Это он гнал свою лошадь по верным следам; хлыстом и шпорами Колхаун заставлял ее бежать во весь опор.
Его же самого подгоняла мысль, острая, как шпоры,-- она заставляла его напрягать все силы, чтобы достичь цели.
Как голодная гончая, мчался он по следу, вытянув вперед голову, в надежде, что будет вознагражден за свои усилия.
Он даже сам как следует не представлял, к чему все это приведет; и только по зловещему взгляду, который время от времени он бросал на рукоятки пистолетов, торчавших из кобуры, можно было догадаться, что он задумал что-то недоброе.
Если бы не одно обстоятельство, Колхаун сбился бы с пути, как и другие.
Его вели хорошо знакомые следы двух лошадей.
Один, который был побольше, он помнил с мучительной ясностью.
Он видел этот отпечаток на пепле выжженной прерии.
Что-то заставило его тогда запомнить эти следы, и теперь он легко узнавал их.
Наконец отставной капитан прискакал к зарослям и скоро оказался на поляне, где так неожиданно остановился крапчатый мустанг.
До этого места ему нетрудно было ориентироваться, но здесь он встал в тупик.
Среди отпечатков копыт диких кобыл следы подков все еще были видны, но здесь лошади уже не бежали галопом.
Всадники тут остановились и стояли бок о бок.
Куда же теперь?
Среди следов манады уже больше не было заметно отпечатков подков; их вообще нигде не было видно.
Земля вокруг была твердая и усыпана галькой.
Только лошадь, скачущая быстрым галопом, могла бы оставить на ней след, но не бегущая спокойной рысцой.
Когда крапчатая кобыла и гнедой тронулись с этого места, они ехали спокойным шагом на протяжении нескольких десятков ярдов, прежде чем поскакали галопом, направляясь к ловушке для диких лошадей.
Нетерпеливый преследователь был озадачен.
Он все кружил и кружил по следам диких кобыл и снова возвращался, не находя направления, в котором поскакали подкованные лошади.
Он был окончательно сбит с толку и уже начинал сильно тревожиться, когда увидел одинокого всадника, приближавшегося к нему.
В огромном, неуклюжем человеке, с длинной бородой, верхом на самой нелепой кляче, какую можно было найти в окрестностях на расстоянии ста миль, нетрудно было узнать старого охотника.
Кассий Колхаун был знаком с Зебулоном Стумпом, а Зеб Стумп с Кассием Колхауном еще задолго до того, как они ступили на землю Техаса.
-- Ну что, мистер Колхаун, догнали вы мисс Луизу? -- спросил старый охотник с необычной для него серьезностью.-- Нет, не догнали,-- продолжал он, взглянув на растерянное лицо Колхауна и сделав соответствующий вывод.-- Черт побери, хотел бы я знать, что с ней случилось?
Странно, неужто у такой наездницы, как она, эта проклятая кобыла могла понести?..
Ну, ничего, большой беды не может быть.
Мустангер, конечно, поймает кобылу своим лассо и положит конец ее дури.
А почему вы тут остановились?
-- Не могу понять, в каком направлении они поскакали.
По этим следам можно догадаться, что они здесь останавливались. Но я не вижу, куда следы идут дальше.
-- Да-да, так и есть, мистер Колхаун.
Они здесь стояли, и очень близко друг к дружке.
Больше они не скакали по следам диких кобыл.