— Это удивительно! — сказал граф, — а как его звали?
— Сильвио, ваше сиятельство.
— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?
— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия.
Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?
— Знал, очень знал.
Не рассказывал ли он вам... но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?
— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?
— А сказывал он вам имя этого повесы?
— Нет, ваше сиятельство, не сказывал...
Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините... я не знал... уж не вы ли?..
— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи...
— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.
— Нет, — возразил граф, — я все расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.
Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.
«Пять лет тому назад я женился.
— Первый месяц, the honey-moon (медовый месяц (англ.).), провел я здесь, в этой деревне.
Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.
Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед.
На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело.
Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина.
Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты.
«Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим голосом.
«Сильвио!» — закричал я, и, признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом.
«Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?»
Пистолет у него торчал из бокового кармана.
Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась.
Он медлил — он спросил огня.
Подали свечи.
Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить.
Он вынул пистолет и прицелился...
Я считал секунды... я думал о ней...
Ужасная прошла минута!
Сильвио опустил руку.
«Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела.
Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного.
Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому».
Голова моя шла кругом...
Кажется, я не соглашался...
Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер.
«Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду.
Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить... но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)
— Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио... (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться.
Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею.
Ее присутствие возвратило мне всю бодрость.
«Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим?
Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища».
Маше все еще не верилось.
«Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?» —
«Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио, — однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить...»