— Остановись, горная свинья, не то я засажу тебя за решётку!
— Уах-уах! — Его смех переходил в пронзительный фальцет.
Дейзи, приехавшая ради нескольких недель летней прохлады, трагически, совсем синяя от ужаса, прижимала к груди очередное ежегодное прибавление к своему семейству и стонала:
— Молю тебя, ради моих детей, ради моих невинных, лишённых матери малюток…
— Уах-уах-уах!
— Он исчадие ада! — кричал Гант, начиная плакать.
— Жестокое и преступное чудовище — вот что он такое, и он не успокоится, пока не разобьёт нам головы о какое-нибудь дерево.
Они по опасной дуге пронеслись мимо автомобиля, который, панически взвизгнув тормозами, вздыбился на углу, как испуганная лошадь.
— Убийца проклятый! — ревел Гант, наклоняясь вперёд и стискивая огромными ручищами горло Люка.
— Остановишься ты или нет?
Люк добавил ещё несколько миль к ошеломительной скорости.
Гант с воплем ужаса упал на сиденье.
По воскресеньям они надолго уезжали за город.
Часто они отправлялись за двадцать две мили в Рейнольдсвилл.
Это был безобразный маленький курорт, полный рёва приезжающих и уезжающих машин и тёплой вони масла и бензина, которая была особенно густой на широкой Главной улице.
Но туда приезжали люди из разных штатов: с юга они приезжали из Южной Каролины и Джорджии — фермеры-хлопководы и лавочники с семейством в помятых автомобилях, покрытых слоем красной глиняной пыли.
Они плотно обедали жареной курицей, кукурузой, бобами и свежими помидорами в одной из больших деревянных гостиниц, проводили ещё час в аптеке за порцией шоколадного мороженого с орехами, наблюдая, как по широкому тротуару густыми волнами течёт летняя толпа счастливых туристов и созревших девственниц с прохладной кожей, а потом быстро проезжали по городку и возвращались к извилистому крутому спуску на жаркий Юг.
Новые края.
Томные девственницы Юга с упругими пышными формами заполняли летние веранды.
Люк был прелестью.
Он был милым, хорошим мальчиком, добрым, великодушным юношей и удивительным душкой.
Женщины питали к нему симпатию, посмеивались над ним, ласково дёргали густые золотые завитки его волос.
Он был сентиментально нежен с детьми — с девочками четырнадцати лет.
Он питал высокое романтическое чувство к Делии Селборн, старшей дочери миссис Селборн.
Он покупал ей подарки, бывал с ней то нежным, то раздражительным.
Однажды на гантовском крыльце, под августовской луной, в аромате зреющего винограда он ласкал её, пока Хелен пела в гостиной.
Он нежно поглаживал её, наклонился к ней и сказал, что хотел бы положить голову к ней на г-г-грудь.
Юджин с горечью наблюдал за ними, и сердце его стискивала ядовитая скорлупа с дюйм толщиной.
Он сам хотел бы сидеть там с этой девочкой — она была глупа, но у неё было мудрое тело и чуть заметная порхающая улыбка её матери.
Миссис Селборн он жаждал даже больше, он все ещё свивал вокруг неё страстные фантазии, но её образ жил и в Делии.
В результате в их присутствии он держался гордо, холодно, презрительно и глупо.
Он им не нравился.
Завистливо, с изглоданным сердцем он следил за ухаживанием, которым Люк окружал миссис Селборн.
Эта заботливость была такой преданной, такой беспредельной, что даже Хелен сердилась, а иногда и ревновала.
И каждый вечер из какого-нибудь укромного уголка в доме Ганта или Элизы, а может быть, из автомобиля, стоящего у крыльца, до него доносился её звучный мелодичный смех, полный нежности, неги и тайны.
Притаившись в смоляной темноте на лестнице «Диксиленда» где-нибудь между часом и двумя ночи, он чувствовал, как она проходит мимо.
Задев его во мраке, она тихо и испуганно вскрикнула; он успокоил её невежливым ворчанием и спустился к себе в спальню с колотящимся сердцем и пылающим лицом.
«О да, — думал он с желторотым нравственным негодованием, наблюдая своего брата в ореоле смеха и нежности, — дурень ты дурень, жалкий простофиля!
Ты ломаешься и выпендриваешься, сыночек, и тратишь свои деньги, чтобы таскать им мороженое — но что ты с этого имеешь?
А что ты чувствуешь, когда она вылезает из автомобиля в два часа ночи, сначала похрюкав в темноте с каким-нибудь проклятым коммивояжером или со старым сифилитиком Логаном, который уже столько лет живёт с негритянкой?
«Можно, я п-п-положу вам голову на грудь?»
Меня от тебя мутит, дурак проклятый. И эта не лучше, только ты дальше своего носа ничего не видишь.
Она позволит тебе потратить на неё все твои деньги, а потом сбежит на ночь с каким-нибудь недоноском в автомобиле.
Да-да.
Что ты на это скажешь?
Хвастун несчастный.
Пойдём-ка на задний двор… Я тебе покажу… вот получай… и ещё… и ещё…"
Бешено размахивая кулаками, он расправлялся с призраком и доводил себя до изнеможения.
Когда Люк уехал учиться, у него было несколько сот долларов, накопленных в дни «Сатердей ивнинг пост».
Он почти не брал денег Ганта.